Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Это было неприятно, но терпимо. Руфь к тому времени прочно обосновалась в его доме. Официально — она оставалась у него “до конца траурного периода”. Практически — никуда не торопилась. Кэл не гнал её: присутствие тёщи — пусть несостоявшейся — создавало некоторую видимость нормальности, которая была ему нужна. Общество смотрело на него с сочувствием: жених, потерявший невесту при таких обстоятельствах, — это трагическая фигура. Трагическая фигура вызывает симпатию, а симпатия в деловом мире иногда конвертируется в уступки и хорошие условия. Руфь умела быть полезной хозяйкой дома. Она общалась с прислугой, принимала визитёров, следила за тем, чтобы к столу всегда подавали правильно. Она носила чёрное с такой неизменной элегантностью, что Харрисон — дворецкий с тридцатилетним стажем — однажды сказал миссис Флетчер на кухне, что “вдовья госпожа держится лучше самого господина”. Миссис Флетчер согласилась. Кэл и Руфь завтракали вместе большинство дней. Он просматривал газеты и деловые письма, она пила чай и иногда говорила — о визитёрах, о погоде, об общих знакомых. Это было нейтральное, удобное существование двух людей, связанных общей потерей и общим интересом к тому, чтобы эта потеря не разрушила их положения в обществе. О Розе они говорили редко. Первые недели — немного чаще. Потом — почти никогда. Однажды, в начале июня, за завтраком, Руфь сказала:

— Я нашла в Филадельфии письмо, которое Роза писала своей подруге Хелен за несколько дней до отплытия. Она писала о вас. Хвалила ваш вкус в выборе ресторанов.

Кэл поднял глаза от газеты.

— Это всё?

Руфь чуть помолчала.

— Нет. Она писала, что надеется... что брак сделает её счастливой.

— Надеялась…— эхом повторил Кэл. Потом вернулся к газете. — Жаль, что не успела.

Руфь смотрела на него несколько секунд — с чем-то, что могло бы быть обидой, если бы она позволяла себе обижаться. Потом снова взяла чашку.

— Конечно, — сказала она тихо. — Жаль.

Лето 1912 года было жарким и трудным.

Стачки распространялись. Не только на его заводах — по всей Пенсильвании, по всей восточной промышленной полосе рабочие начинали требовать того, что они называли своими правами, и того, что Кэл называл подрывом основ. Профсоюзы становились сильнее. В Вашингтоне говорили о реформах — трудовом законодательстве, ограничении рабочего дня, детском труде. Кэл читал об этом в газетах и чувствовал нечто похожее на то, как чувствует себя человек, когда земля под ногами начинает медленно, почти незаметно, уходить вниз. В июле забастовали шахтёры в Западной Вирджинии. Это было хуже — уголь нужен был для самих заводов, а значит, удар шёл сразу с двух сторон. Кэл провёл неделю в Уитлинге, встречаясь с представителями шахтёров и с адвокатами, пытаясь нащупать компромисс, который не был бы капитуляцией. Компромисс нашёлся — ценой повышения зарплаты на восемь процентов и сокращения смены на час. Это стоило денег. Конкретно — около тридцати тысяч в год при текущем объёме производства. Кэл вернулся в Нью-Йорк злым. Руфь встретила его в холле — безупречная, в чёрном, с чашкой чая в руках.

— Как прошло?

— Как всегда, когда имеешь дело с людьми, которые думают, что мир им что-то должен, — сказал Кэл, снимая пальто и бросая его Харрисону. — Дайте мне виски.

— Может быть, сначала пообедаете?

— Сначала виски.

Они сидели в библиотеке. Кэл пил, Руфь — молчала. Это была её мудрость: в моменты его дурного настроения молчать и быть рядом. Молчание он переносил лучше, чем слова.

— Знаете, что меня злит больше всего? — сказал он наконец, глядя в камин. — Не деньги. Деньги — ладно. Злит то, что всё это начинает напоминать... — Он замолчал.

— Что? — тихо спросила Руфь.

— Трещину. Маленькую. В фундаменте. Она не разрушает дом сразу. Но если её не заделать — разрушит. А заделать её нечем, потому что сама природа фундамента изменилась, и то, чем заделывали раньше, больше не держит.

Руфь смотрела на него.

— Вы преувеличиваете, Кэлвин. “Хокли-стилл-компани” простоит ещё сто лет.

— Мой дед говорил то же самое о своих парусных шхунах, — ответил Кэл. — За год до того, как паровые суда вытеснили парусный флот полностью.

Руфь не нашлась что ответить. Она налила себе ещё чаю. К осени к деловым проблемам прибавились другие. Банк “Моргана” — один из главных кредиторов двух заводских расширений — прислал уведомление о пересмотре условий займа в сторону ужесточения. Это было связано с общей нервозностью на рынке после серии банкротств в начале года и с тем, что несколько крупных промышленников, связанных с теми же банками, оказались в затруднительном положении. Кэл вызвал своего финансового советника — сухонького пожилого человека по имени мистер Карр — и провёл с ним три часа, глядя в колонки цифр.

— Положение тяжёлое, — сказал Карр, снимая очки и протирая их с видом человека, которому нужно чем-то занять руки. — Не критическое. Но тяжёлое. Если к весне ситуация со сталью не улучшится...

— Она улучшится, — сказал Кэл.

— Конечно, — согласился Карр. — Но если нет — нам нужно будет рассмотреть продажу либо угольного пакета, либо страховой компании. Что-то одно, чтобы высвободить ликвидность.

— Страховую компанию я не продам.

— Тогда уголь.

— Уголь — это пятая часть дохода.

— Я знаю, — сказал Карр терпеливо. — Именно поэтому нам нужно надеяться, что к весне ситуация улучшится.

Кэл ходил по библиотеке, заложив руки за спину. Карр сидел и ждал.

— Я думаю об “Сердце океана”, — сказал Кэл вдруг.

Карр поднял взгляд.

— Простите?

— Ожерелье. Я покупал его как... неважно. Сейчас важно, что оно стоит порядка двухсот-трёхсот тысяч долларов. Это была бы хорошая финансовая подушка…

— Вы имеете в виду то ожерелье, с голубым алмазом которое вы хотели подарить вашей невесте, когда...

— Да. — Кэл остановился у окна. — Я подарил его ей во время нашего путешествия на “Титанике". Хотелось сделать ей приятный сюрприз, чтобы показать свою привязанность к ней. Ожерелье я хранил в сейфе каюты, когда корабль начал тонуть, я достал его оттуда и положил в карман своего пальто, которое впоследствии накинул на плечи Розе, потому что она не имела верхней одежды… Идиот! — Слово вышло тихо, почти без интонации. — Двести тысяч долларов на дне Атлантического океана…

Карр деликатно молчал.

— Ладно, — сказал Кэл. — Поговорим об этом весной. Может быть, Карр, вы правы