Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Глава 10. Тень Розы

Осенью и зимой 1912-13 года жизнь дома на Пятьдесят восьмой улице приобрела налаженный, почти механический ритм. Руфь ДеВитт Бьюкейтер освоилась в нём окончательно. Она сменила траурный чёрный на тёмно-серый и тёмно-фиолетовый — всё ещё достаточно скромно для вдовьего положения, но уже с некоторой претензией на нарядность. Она завела собственный круг визитёров — несколько дам из общества, которые приходили на чай по вторникам. Она говорила с поварихой об меню и с Харрисоном — о цветах в холле. Она делала это с таким видом, словно имела на это полное право, — и, надо сказать, делала хорошо. Дом стали лучше вести — в нём стало чище, уютнее, упорядоченнее. Кэл это замечал и не возражал. Руфь не стоила ему ничего — ну, почти ничего. Её туалеты, её визитёры, её театральные вечера — всё это было мелочью на фоне общих расходов. А пользы приносила: принимала тех, кого он сам принимать не хотел, поддерживала видимость благополучной жизни, была живым свидетельством его достоинства — человека, который позаботился о матери своей погибшей невесты. Они редко ссорились в этот период. Ноябрь, декабрь 1912 года — это было ещё время, когда он держал себя в руках. Однажды вечером, перед Рождеством, Руфь сказала за ужином:

— Я думала сегодня о Розе. В этот день в прошлом году она... она была такая оживлённая. Мы выбирали наряды для рождественского бала у Астеров. Она смеялась над чем-то, что я уже не помню над чем. Просто смеялась. — Голос Руфи чуть дрогнул — и на этот раз, кажется, не вполне притворно. — Иногда мне кажется, что я слышу этот смех.

Кэл поставил бокал.

— Я понимаю, — сказал он. — Это тяжело.

— Вы не скучаете по ней?

Небольшая пауза.

— По-своему, — ответил он. — Она была... своеобразная. Не такая, как я ожидал.

— Она была умнее, чем казалась, — сказала Руфь. — Это иногда осложняло дела.

— Да, — согласился Кэл. — Осложняло.

Они помолчали. Потом он взял бокал снова.

— Рождество отметим здесь, — сказал он. — Пригласим Уорреров и Стэнтонов. Нам нужно показаться в обществе. Хватит траура.

Руфь кивнула — с облегчением, которое тщательно скрыла, но не вполне успешно. Новый, 1913 год начался плохо. В январе цены на сталь упали — не катастрофически, но ощутимо. Это было связано с несколькими вещами одновременно: с общим замедлением строительного бума, с конкуренцией от новых производителей на Среднем Западе и с тем, что несколько крупных контрактов, которые Кэл рассчитывал получить, ушли к другим. Карр приходил дважды в неделю и каждый раз его лицо становилось чуть длиннее.

— Нам нужно сокращать, — сказал он в феврале. — Персонал на заводе в Кливленде избыточен. Если уволить двести человек...

— Уволите — будет новая стачка, — перебил Кэл.

— Если не уволите — убытки продолжатся.

— Я знаю арифметику, Карр. Дайте мне подумать.

Он думал. Думал ночами — плохо спал, лежал и смотрел в потолок. Начал пить больше, чем раньше, — виски после обеда, виски вечером, иногда утром, если ночь была особенно плохой. Это был не запой — он держал себя в рамках, умел это, — но граница между “выпить, чтобы расслабиться” и “выпить, чтобы не думать” начала размываться. К марту 1913 года что-то в нём изменилось.Трудно сказать точно что. Может, накопилось — год тяжёлой работы без результата, год потерь маленьких и больших, год жизни в доме, где всё напоминало о несостоявшемся будущем. Может, просто приходит такой момент у каждого человека, когда маска, которую носишь достаточно долго, начинает прирастать к лицу и давить. Кэл становился раздражительным. Не так, как раньше, — не контролируемо, не коротко, с быстрым возвратом к ровному тону. Теперь раздражение жило в нём постоянно, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть от любого дуновения. Прислуга стала ходить тише. Харрисон, служивший ещё при его отце, предупреждал молодых горничных коротким взглядом и движением головы: не сейчас, осторожно, хозяин не в духе. Руфь получала тоже своё. Первый раз — в конце марта, за завтраком. Она сказала что-то о том, что хотела бы поехать в Филадельфию на несколько дней — навестить старую подругу, забрать кое-что из вещей из дома.

— Когда? — спросил Кэл, не поднимая глаз от делового письма какое читал.

— В следующую среду, если вы не против.

— Дом в Филадельфии заложен, — сказал он. — За ним нужно следить. Если вы хотите его сохранить — вам следует чаще там бывать, а не здесь.

Пауза.

— Я не понимаю, — сказала Руфь осторожно. — Вы говорите, что мне следует уехать?

— Я говорю, что за дом нужно платить. — Кэл положил письмо. — Ипотечный платёж просрочен на два месяца, Руфь. Я оплатил его. Молча. Но я хотел бы, чтобы вы это знали.

Руфь чуть выпрямилась.

— Я... не знала об этом. Адвокат не сообщил мне...

— Адвокат сообщил мне, — перебил Кэл. — Потому что именно я плачу. Как плачу за ваше проживание здесь, за ваших гостей по вторникам и за шляпу, которую вы купили на прошлой неделе у мадам Дюбуа.

Щёки Руфи порозовели. Это было редким явлением — она умела держать лицо.

— Кэлвин, я понимаю, что ситуация...

— Вы не понимаете ситуацию, — сказал он ровно. — Вы никогда не понимали ситуацию. Именно поэтому ваш муж оставил вас с тремя заложенными домами и долгами перед пятью кредиторами.

Долгая тишина. Руфь смотрела на него — с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда правда, о которой они давно знали, произносится вслух впервые. Не шок. Что-то более сложное и более тихое.

— Прошу прощения, — сказал Кэл после паузы. Не потому что сожалел — потому что этого требовали приличия. — Я устал. Дела идут плохо.

— Я понимаю, — сказала Руфь. Голос вышел ровным, но Кэл заметил, что рука, державшая чашку, чуть дрожала. — И я ценю всё, что вы делаете. Роза была бы...

— Не нужно про Розу, — перебил он снова — резче, чем в прошлый раз. —Пожалуйста.

Руфь замолчала. Допила чай, аккуратно поставила чашку и встала.

— Я закажу экипаж на среду, — сказала она. — В Филадельфию. Ненадолго.

— Хорошо.

Она вышла. Кэл смотрел ей вслед и думал — не о