Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

что я слышал, как шипит остывающий шлак в углу. Сенька побелел, вжимая голову в плечи. Он ждал удара. Ждал крика. Ждал, что барин сейчас схватит дрын и перешибет ему хребет.

А я не мог даже вздохнуть.

Я смотрел на отломанный кусок чугуна и в голове у меня щелкал проклятый калькулятор.

Новая отливка — это форма. Форма — это день. Плавка — еще ночь. Остывание, обработка — еще сутки. Итого: два, а то и три дня задержки.

Три дня.

Уголь кончится послезавтра. Полностью. Котлы встанут. Лазарет остынет. Люди начнут мерзнуть.

Из-за одного скользкого пальца. Из-за одного гребаного закона гравитации.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает горячая, черная волна ярости. Она была страшнее всего, что я испытывал раньше. Хотелось взять молот и разнести этот цех. Хотелось выть. Хотелось уничтожить этого артельщика, который сейчас трясся как осиновый лист.

Глаза заволокло красной пеленой. В висках стучало: «Конец. Мы сдохнем. Все зря».

— Андрей Петрович… — прохрипел Архип, делая шаг ко мне, словно собирался закрыть собой парня. — Он не нарочно… Умаялся малец…

Я медленно поднял на него глаза. Наверное, взгляд у меня был страшный, потому что кузнец — мужик, который мог голыми руками гнуть подковы — отшатнулся.

Я не сказал ни слова. Если бы я открыл рот, оттуда вырвался бы такой поток мата и ненависти, что я бы навсегда перестал быть для них человеком. Я бы стал зверем.

Я развернулся на каблуках и, сшибая плечом косяк, вылетел из цеха в ночь.

* * *

За задней стеной кузницы было темно и холодно. Ветер швырнул мне в лицо горсть колючего снега, но я даже не поморщился. Внутри меня полыхал такой пожар, что мне было жарко.

Я дошел до поленницы, с размаху ударил кулаком по шершавому бревну. Костяшки ободрало, боль отрезвила на секунду, но не успокоила.

— Сука! — выдохнул я в небо. — Тварина! За что⁈

Почему именно сейчас? Почему, когда мы прошли через ад, когда собрали эту чертову машину из гнилья и палок, нас останавливает такая мелочь? Один зуб!

Я прислонился лбом к холодному дереву, жадно глотая ледяной воздух. Меня трясло. Не от холода — от отходняка и чудовищного давления.

На моих плечах висели сотни жизней. Игнат, Степан, дети в школе, больные в лазарете, Анна… Все они смотрели на меня как на мессию. А мессия только что облажался, не сумев предусмотреть человеческий фактор. Я загнал людей. Я лишил их сна. И теперь все рухнуло из-за того, что у одного пацана вспотели ладони.

Я сполз по стене вниз, закрыв лицо руками. Хотелось просто сидеть здесь, пока меня не занесет снегом. Сдаться. Признать, что девятнадцатый век победил. Что нельзя построить будущее одной лишь наглостью.

Снег скрипнул.

Я не поднял головы. Я знал, кто это. Только один человек мог пойти за мной сейчас, когда остальные боялись даже дышать в мою сторону.

Анна не стала меня утешать. Она не положила руку на плечо, не сказала ласковых слов.

Она подошла и с силой пнула носок моего сапога своим валенком.

— Вставай, Воронов.

Я поднял на неё мутный взгляд. Она стояла надо мной, скрестив руки на груди, закутанная в шаль поверх тулупа. В темноте её лицо казалось бледным пятном, но глаза… её глаза горели ясностью и уверенностью.

— Чего? — прохрипел я. — Иди спать, Аня. Все кончено. Угля нет. Запчасти нет. Мы приехали.

— Вставай, я сказала! — её голос хлестнул, как пощечина. — Ты что тут развел? Сопли на кулак наматываешь? «Все кончено»? Ты это скажи тем, кто тиф пережил! Скажи вогулам, с которыми кровью братался!

Она наклонилась, схватила меня за лацканы тулупа и дернула на себя. Сил у неё, конечно, было немного, но я поддался, поднимаясь на ноги.

— Ты кто такой, Воронов? — шипела она мне в лицо. — Ты инженер или баба базарная? У тебя деталь сломалась, а ты в истерику?

— Это чугун, Аня! — заорал я, срываясь. — Это гребаный серый чугун! Его нельзя склеить соплями! Его нельзя сварить, он треснет при остывании из-за углерода! Ты понимаешь это⁈ У нас нет времени лить новую!

— Так придумай, как сварить! — она толкнула меня в грудь. — Ты же гений! Ты же можешь, черт бы тебя побрал! Ты телеграф из воздуха сделал! Ты людей с того света вытаскиваешь! А тут зуб пришить не можешь?

— Я не сварщик! Я фельдшер!

— Ты Воронов! — она снова ткнула пальцем мне в грудь, туда, где колотилось сердце. — И ты сейчас пойдешь туда, в цех. И ты скажешь им, что делать. Потому что если ты сейчас не вернешься, они там все умрут. Не от холода, Андрей. От того, что ты в них веру убил. Сенька там в петлю готов лезть от страха. А ты тут себя жалеешь?

Её слова били точно в цель, пробивая броню моей жалости к себе. Она была права. Жестоко, безжалостно права. Я не имел права на слабость. Я был капитаном этого дырявого корыта.

— Варить чугун — это риск, — сказал я уже спокойнее, чувствуя, как рассудок возвращается на место выжженной ярости. — Шанс один из десяти. Если перегреем — побелеет и станет хрупким как стекло. Если недогреем — отвалится под нагрузкой.

— Значит, сделаем так, чтобы не отвалился, — она смотрела на меня в упор, не мигая. — Приварим. И усилим. Штифтами. Ты знаешь, как ставить штифты.

Меня словно током ударило. Штифты. Армирование.

— Рассверлить тело звездочки… — забормотал я, мозг заработал, выстраивая схему. — Вкрутить стальные гужоны. Нагреть все до вишневого цвета, не выше. Использовать буру как флюс. И проковать… Аккуратно, лаской, а не силой.

— Вот, — Анна выдохнула облачко пара и вдруг, неожиданно, улыбнулась. Криво, нервно, но это была улыбка союзника. — Вижу. Вернулся. Глаза больше не как у дохлой рыбы, — улыбнулась она.

Я стоял, глядя на неё, и чувствовал, как в груди разливается странное, щемящее чувство. Благодарность? Любовь? Восхищение? Все вместе. Она нашла меня в самой темной яме и вытащила за шкирку, как нашкодившего кота. Не пожалела, а дала пинка. Именно того, который был нужен.

— Спасибо, — тихо сказал я.

— Шоколад, Воронов. Ты должен мне уже целую кондитерскую фабрику. Идем.

Мы вошли в цех вместе.

Тишина там стояла гробовая. Сенька все еще сидел на