"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Я знаю, — ответила Кира.

— Откуда? — спросил он.

— Просто знаю, — сказала она.

Он не стал уточнять.

Они долго молчали. Только огонь потрескивал, бросая свет на его лицо — бледное, с тенью синяков под глазами.

Владимир взял кувшин, налил воды и протянул чашу Кире.

Она не сразу поняла, что он делает.

— Пей, — сказал он. — Вода холодная.

— Я не хочу, — ответила Кира.

— Пей, — повторил он.

Кира сделала глоток и поставила чашу обратно.

— Всё равно горько, — сказала она.

— Отвар ещё чувствуешь? — спросил он.

— Да, — ответила Кира.

Он усмехнулся.

— Теперь мы оба на вкус одинаковые, — сказал он.

— Что? — переспросила Кира.

— Горькие, — пояснил он.

Кира не ответила. Он снова посмотрел в огонь.

— Скажи, — вдруг сказал он, не глядя на неё, — ты рассказываешь обо мне?

— Кому? — спросила Кира.

— Никому, — ответил он.

— Тогда нет, — сказала она.

— Даже Малуше? — уточнил он.

— Особенно ей — нет, — ответила Кира.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— А ты? — спросила Кира.

Он обернулся медленно.

— Что я? — переспросил он.

— Рассказываешь обо мне? — уточнила она.

Он чуть сжал губы, затем покачал головой.

— Нет, — ответил он. — О тебе молчат. Потому что не знают, что сказать.

— А ты? — спросила Кира.

— А я не знаю, что думать, — сказал он.

Наступила пауза, длинная и почти тяжёлая.

Кира смотрела в огонь, он — в стену.

— Почему ты всё время приходишь? — тихо спросил он.

— Потому что ты жив, — ответила Кира.

— А если бы я умер? — спросил он.

— Тогда бы не приходила, — сказала она.

Он хрипло засмеялся.

— У тебя всегда есть ответ, да? — спросил он.

— Почти всегда, — ответила Кира.

— И ты не боишься ошибиться? — спросил он.

— Боюсь, — призналась она.

— Но всё равно говоришь, — заметил он.

— Да, — подтвердила Кира.

Он смотрел на неё несколько секунд, затем устало сказал:

— Ладно. Сиди. Только молчи.

Кира кивнула, не отводя взгляда, и тишина в комнате снова стала ощутимой, почти тёплой.

Они сидели долго — каждый на своей стороне стола, будто разделённые полосой не света, а общего, невидимого утомления. Пламя в светильне трепетало, отбрасывая неровные тени по стенам: огненные пятна ползли по бревну, цеплялись за сучки, исчезали в углах. Где-то в темноте монотонно капала вода — то ли с протекающего потолка, то ли с небрежно оставленной чаши; этот звук сливался с дыханием, растворялся в сумраке.

Владимир опустил руку на стол, не глядя, будто сам не заметил этого движения. Кисть медленно легла на шершавое дерево, пальцы дрожали чуть заметно, и в этом жесте чувствовалась усталость, слишком глубокая для слов.

Кира машинально пододвинула чашу ближе — бесшумно, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Владимир кивнул ей, коротко, сдержанно, но в этом движении было что-то настоящее — почти благодарность, не нуждавшаяся в словах.

Снова всё стихло. Но теперь эта тишина была не тяжёлой и не неловкой — рабочей, наполненной, живой. В ней звучал не отказ, а принятие; словно оба, не сговариваясь, понимали — иногда молчание гораздо важнее любых разговоров.

Владимир прикрыл глаза, дыхание стало ровнее, глубже, плечи понемногу расслабились. Было видно, как ночь берёт над ним верх, медленно вытесняя боль и тревогу.

Кира осталась сидеть, не отходя, глядя на огонь, как будто пыталась прочесть в нём что-то важное. Пламя отражалось в её зрачках, лицо казалось отстранённым, но внутри всё было напряжено до предела.

«Он снова строит стену днём и рушит её ночью».

Она ничего не сказала. Только в этой общей немоте, в медленном, размеренном дыхании рядом они, казалось, понимали друг друга куда больше, чем могли бы объяснить за сотню чужих слов.

Глава 22. Чёрное зеркало

Кира стояла под раскидистым старым дубом, чёрным и толстым, будто выросшим из самой земли, с корнями, выползающими наружу. Верёвка грубо стягивала ей запястья за спиной — витки впивались глубоко в кожу, оставляя красные, тугие следы; руки уже давно не чувствовали ничего, только тупая, ноющая боль и холод поднимались по венам, как ледяная роса.

Толпа теснилась кругом, напирая неровной, живой стеной: одни кричали прямо в лицо — громко, разгорячённо, со злостью в голосе; другие пятясь, шептались за спинами, переглядывались, будто искали в её взгляде признание или испуг. Некоторые отводили глаза, но были и такие, что смотрели пристально, с чужой, почти жадной жестокостью. Между ногами мужиков стлался тяжёлый, сырой дым — костёр разгорелся плохо, сучья тлели и давали едкий дым, что полз по земле, поднимался к лицу, лез под веки, заставляя щуриться и моргать, сдерживая слёзы.

Перед ней, чуть впереди всех, стоял староста — согбенный, сгорбленный, будто сам вырос на этом же месте. Лицо его всё в глубоких морщинах, каждая складка как трещина в старой, пересохшей древесине. В руке — длинный посох, на конце которого, неестественно болтаясь, висела тряпка, пропитанная смолой; от неё тянуло густым запахом хвои и горечи. Староста не спешил заговорить, смотрел внимательно, тяжело, будто вчитывался в неё глазами, оценивая, сколько в человеке осталось стойкости перед чужим приговором.

— Мы не хотим проливать кровь, — сказал он сиплым голосом, — но оставить это нельзя. Дружинник мёртв. Его тело почернело, от него исходит смрад. Это не от богов.

— Не от богов! — отозвались голоса из толпы.

— Это от неё! — выкрикнула молодая женщина с красным платком на голове. — Я видела, как она кипятила ножи, словно в аду! Чистую воду брала, а в неё железо кидала!

— Молчи, дура, — зашипел кто-то рядом. — А вдруг и тебя заодно сожгут?

Грек-лекарь, опираясь на палку, выступил вперёд. Ветер трепал его седую бороду.

— Я предупреждал! — кричал он, поднимая руку. — Я говорил князю: она лечит не по науке! Она не читает молитвы, а бормочет непонятные слова. Это она сгубила твоего мужа, староста, сгубила!

— Я никого не сгубила! — крикнула Кира, но голос сорвался. — Он был заражён. В рану попала грязь, начался гной. Нужно было отрезать