Видок 1-5 - Григорий Константинович Шаргородский

Если честно, я разозлился, причем старик во мне даже не стал сдерживать юношеские порывы.

— Вы серьезно?

Не знаю, о чем подумал судья, но тяжело вздохнул и растер ладонями лицо.

— Простите, Игнат Дормидонтович, я начал не с того. Нужно было сразу сказать, что отныне большего друга в этом городе у вас нет и не будет. Можете полностью рассчитывать на мою поддержку, даже если мне придется для этого преступить закон.

Речь судьи стала твердой и даже жесткой, что подтверждало его искренность, но подобные жертвы от вернейшего слуги этого самого закона мне не нужны. Впрочем, в жизни всякое может случиться.

— Я благодарен за ваше расположение, но, поверьте, всегда буду помнить о вашей чести и призвании служить закону и империи.

Может, получилось слишком пафосно, но мне показалось, что именно это сейчас и нужно услышать надломленному бедой человеку. Кажется, угадал, потому что после моих слов судья расслабился и предложил мне выпить.

После пары рюмок коньяка он даже начал жаловаться:

— Не знаю, что мне делать. Хуже всего то, что даже посоветоваться и поговорить не с кем. Вон с Яном Нигульсовичем разговор закончился ссорой.

Не понял, а доктор здесь каким боком? И чем интеллигентнейший эстонец мог разозлить судью?

Похоже, мое удивление слишком явно отразилось на лице, и Бабич тут же разъяснил ситуацию:

— Нет, наш доктор — человек во всех смыслах достойный и очень помог Лизоньке. Даже намекнул на то, что есть способ скрыть физические последствия несчастья… ну, в женском плане.

Да, я слышал от Оли, что телесную девственность в этом мире могут восстановить, но оттого, что судья обсуждает подобное в моем присутствии, становилось как-то не по себе.

— Но он предложил показать мою девочку алиенисту! — продолжил свои откровения судья. — Чтобы моя доченька сказалась душевнобольной?! Не бывать этому никогда!

Да уж, судье точно нужно выговориться, а еще лучше — показаться вместе с Лизой тому самому алиенисту. Благодаря одному сериалу и разговорам с профессором Нартовым я знал, что речь идет о пионерах психиатрии.

— Виктор Игоревич, мне кажется, что тут не стоит решать сгоряча, — осторожно сказал я. — Телесные раны для нас понятны и даже привычны, а вот то, что творится в голове, дело темное и лучше положиться на специалистов.

— Да что ты можешь знать, мальчишка!

Что и следовало ожидать…

— Это не мои слова. Так выразился профессор Нартов, — чуть приврал я для общего блага.

Судья задумался.

Интересно, что бы он сказал, узнай, что профессор и есть пресловутый омский Мясник?

— Не знаю, — проворчал Бабич и наконец-то успокоился. — Простите меня великодушно за непозволительную вспышку. Если честно, я пригласил вас сюда по просьбе дочери.

Ну ничего себе заявленьице!

— Не откажите еще и в этой услуге, — продолжил в какой-то даже просящей интонации судья. — Если вы не сможете отговорить ее, то действительно придется обратиться к этим вашим мозгоправам…

Я хотел спросить, от чего именно нужно отговаривать Лизу, но, глядя на опять осунувшегося судью, передумал. Все равно сейчас узнаю. И еще меня волновало, узнала ли девушка о моей роли в ее спасении от отца или частично имитировала свое бессознательное состояние?

Вызванный колокольчиком лакей провел меня в сад возле дома. Уже темнело, но в беседке на столе горела магическая лампа, неплохо освещая окрестности.

На лавочке возле беседки сидела какая-то бабка в монашеском наряде.

Довольно необычное начало.

Еще более странной ситуация стала, когда я вошел в беседку и увидел вторую монашку, вдобавок закрывшую лицо вуалью.

— Елизавета Викторовна?

— Побудьте со мной, — полным трагизма голосом сказала девушка.

Если честно, мне даже стало немного легче. Раз у нее есть силы разыгрывать тут небольшую драму, значит, все не так уж плохо.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, присев подальше от обряженной в черное фигуры.

Она не ответила на мой вопрос, но через минуту сама спросила дрожащим голосом:

— Теперь вы не сможете быть со мной, ведь я уже не чиста?

Ну и что мне на это сказать? Я ведь не этот долбаный алиенист! Догадываюсь, что ожидаемым ответом были бы признания в любви, уверения в том, что ничто не может омрачить ее светлый образ в моих глазах и обещание защищать от невзгод всю жизнь…

Но ни фига подобного сказано не будет. Пусть меня обзовут черствым мерзавцем, но на подобный подвиг я не способен в принципе. Жить с нелюбимой только из благородных побуждений и жалости — есть тупость несусветная. В итоге искалечу не только свою жизнь, но и ее. К тому же никак не могу отделаться от ощущения, что меня сейчас опять тупо разводят.

Не стану обвинять в подлости девушку, которая прошла через такие испытания. Возможно, это просто защитная реакция ее мозга. Тогда Лизе точно нужно пообщаться с алиенистом, коль уж здесь нет нормальных узкоспециализированных психологов. От себя могу предложить лишь слова ободрения:

— Елизавета Викторовна, наша плоть — это всего лишь одежда для души. Кровь отмоется, а грязь отпадет сама собой. Душу человека может запятнать только он сам — подлостью, предательством и потаканием своим порокам. Остальное лишь тень, которая уйдет без следа. Если бы я любил вас, все происшедшее не имело бы никакого значения. И не будет иметь для того, кто любит вас по-настоящему.

Вот честно — это все, на что я способен как утешальщик и интеллигентный человек, если, конечно, могу себя так называть. На большее мой застарелый цинизм не способен.

Лиза наклонилась еще ниже, и ее плечи задрожали.

Пора сматываться. Я молча встал, так как понятия не имел, что еще можно сказать, а затем вышел из беседки. Мимо меня тут же промелькнула монашка. Обняв Лизу, она начала по-бабьи подвывать, успокаивая ее.

Я шел по саду и пытался осмыслить поведение Лизы. Было бы совершенным свинством сказать, что она сама во всем виновата, хотя ее ночной поход к гадалке отдает идиотизмом.

Кто бы говорил?! Сам хорош! Ну а как еще можно оценить наш пикник на болотах? Что, нельзя было наклюкаться ниже по течению Стылой или вообще в «Старом охотнике»? Порой мне кажется, что душа Игнаши все же осталась в своем теле и временами подталкивает меня к безрассудным действиям. Это, конечно, вряд ли, но подобные желания и стремления дают повод для усиления осторожности.

Глава 5

Топинск я покидал в сумбурных чувствах, а вот Евсей радовался поездке, как ребенок. Он выглядывал в окно, крутился в своем кресле и с удовольствием