Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

Тогда надо будет отвечать, а пока пускай ваши люди залягут, так будет лучше всего.

Почти следом за Можайским на палубе появился Игнатьев, он лишь на пару минут отстал от капитана корабля.

– Нас атакуют? – спросил он, оглядываясь по сторонам. Почти сразу заметил баллисты и идущие против течения на веслах и под косыми парусами шлюпки, полные людей. – Какие меры вы предпринимаете для отражения атаки? – тут же поинтересовался он у Можайского.

– Сейчас вы все увидите, ваше сиятельство, – заверил его тот и обернулся ко мне: – Вам и вашей команде лучше всего укрыться в кубрике, скоро на палубе станет жарко.

– Мы тут не кисейные барышни, Можайский, – отмахнулся я, – и сидеть вместе с экспедиционной прислугой в кубрике не станем. При абордаже может быть больше толку от моих бойцов, чем от драгун.

– Ну уж абордажа, будьте покойны, точно не будет, – усмехнулся Можайский, – но гнать вас с палубы насильно никто не собирается. Ваш риск – ваше дело. А вот вас, ваше сиятельство, я бы настоятельно просил удалиться в каюту. Рисковать вашей персоной мы не можем.

От такого вежливого, но весьма категоричного предложения убираться и никому не мешать Игнатьев сперва побледнел как полотно, однако возразить ему было нечего. И он откланялся, метнув на Можайского злой взгляд.

Как только граф удалился, я покачал головой и сказал лейтенанту:

– Зря вы продолжаете конфликт с графом – так недолго и смертельного врага в его лице нажить.

– Сейчас я вовсе не хотел оскорблять его, – ответил тот. – Просто во время боя может произойти всякое – случайная стрела, обломок палубного настила, да просто удар, в результате которого Игнатьев вместе с нами полетит за борт. А кому потом возглавлять нашу миссию в Бухаре? Жизнь графа слишком важна, чтобы рисковать ею попусту, надеюсь, он вскоре поймет это.

Словно иллюстрируя его слова, в воду плюхнулось первое копье, выпущенное из вражеской баллисты. За ним последовало второе и не медлило третье. Но все мимо. Оно и понятно. Враг пристреливался, и теперь только от качества подготовки расчетов зависело, как быстро мы получим первое попадание.

Но и баллистарии с «Перовского» не дремали. Пара мощных орудий, установленных на его правом борту, одновременно швырнула во врага тяжелые чугунные ядра. Первое пролетело над головами разбойников, стоявших у осадных машин, второе же упало в воду с изрядным недолетом. И почти не отстала от них установленная на носу парохода катапульта – ее снаряд упал удачнее всех, но даже я понимал, что это слепой случай, не более того. Да и существенного урона врагу он не нанес, больше напугав, хотя и это весьма неплохо.

– Вы про лодки не забыли? – спросил у Можайского ротмистр. – Они идут полным ходом, скоро оттуда по нам стрелять из луков начнут.

Он как раз опустил бинокль, через линзы которого всматривался в приближающихся по речной глади врагов.

– Да не беспокойтесь вы о них, – отмахнулся Можайский. – Эти самоубийцы меня волнуют в последнюю очередь.

– Но приближаются они очень быстро, – покачал головой Обличинский.

– Чем выше их скорость, тем лучше для нас, – усмехнулся лейтенант и откинул крышку переговорной трубы. – Машинное, это капитан! – рявкнул он. – Самый полный вперед! – после чего обернулся к тут же стоявшему с невозмутимым видом рулевому, уверенно державшему штурвал: – Правь прямо на эти шлюпки.

– Есть править на шлюпки, – ответил тот и не пошевелился – мы и так шли прямо на них.

– На «Перовском» разве есть таран? – удивился Обличинский.

– Таран нужен был бы против равноценного врага, а для этой шелупони хватит и стального корпуса. Снаряды на них тратить я уж точно не собираюсь.

Пароход бодрее зашлепал плицами по воде, набирая скорость. В этом ему помогало и течение Амударьи. Вон он уже мчится на всех парах, белыми барашками пенятся небольшие волны вокруг него. Враги в лодках осознают свою ошибку, видят, насколько утлы их суденышки в сравнении с громадой парохода. Они вскидывают луки, принимаются осыпать палубу стрелами, но это уже жест отчаяния, воины в обеих лодках понимают, что мертвы, и пытаются хоть как-то бороться с накатывающим ужасом. Кто-то кидается за борт, но большая часть не успевает сделать и этого – стальной нос «Перовского» буквально разрубает первую лодку, раздаются жуткий треск дерева и крики людей. Вторая успевает отвернуть в последний момент, и ей достается по касательной, но и этого хватает. Сила удара такова, что лодка начинает разваливаться на куски. Выжившие при столкновении разбойники во всю прыть плывут к берегу.

Оттуда по нам снова бьют баллисты – одна, вторая, третья. Длинные копья ложатся уже куда ближе к цели, как и летящие в ответ чугунные ядра.

– Знаешь, что самое неприятное в капитанских обязанностях во время сражения? – неожиданно произнес Можайский, непонятно к кому обращаясь, и сам же ответил на свой вопрос: – Сейчас мне абсолютно нечего делать – команда отлично справляется сама. Машина работает как часы, рулевой уверенно держит курс, баллистарии бьют по врагу, а вот капитан, отдав команды, остается не у дел. Я даже не успею вовремя отреагировать на что-то, и делать это придется нижним чинам. Уверен, они отлично справятся, ну а мне остается лишь стоять тут с вами и ждать, чем же все закончится. По сути сейчас я такой же пассажир, как и вы.

Он поднес к глазам бинокль, всматриваясь в берег. Оттуда в «Перовского» уже летели новые снаряды – и одно из трех длинных копий врезалось в стальной борт. Пробить не пробило, но заставило пароход содрогнуться.

– Доложить о повреждениях! – скомандовал Можайский, и тут же какой-то ловкий и отчаянный матрос высунулся за борт, чтобы осмотреть его.

Уже через минуту капитану сообщили, что обшивка не повреждена, есть только вмятина.

– Ерунда, – отмахнулся Можайский. – Врежьте по ним напоследок, чтобы знали, с кем дело имеют!

Наши баллисты выстрелили еще раз в сторону берега – залп этот оказался удачней всех предыдущих. Пара чугунных ядер разнесла в щепу два вражеских орудия, прикончив нескольких человек. Третье же прошлось по расчетам оставшейся баллисты разбойников, оставив валяться на песке окровавленные тела и их части.

– Молодцы, баллистарии! – крикнул Можайский. – Всем по чарке от меня будет в Казалах!

Его мало кто слышал – лишь мы с Обличинским да рулевой, но это не имело значения, потому что сказано было не для красного словца, и я уверен, в Казалах Можайский свое слово сдержит.

– На том берегу Якуб-бек нас в покое не оставит, – заметил Обличинский, – и уж