Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Просто ровный, осторожный почерк человека, который научился не доверять тому, чего не может проверить. Джек перечитал письмо ещё раз. Потом отложил на стол и откинулся на спинку стула. С одной стороны она права. Конечно, права. Кто угодно мог написать записку и подписаться именем Джека Доусона. Кто угодно мог зайти в галерею, увидеть её работы, узнать её имя и сочинить историю. Она была умной женщиной, и два с половиной года самостоятельной жизни в этом городе не сделали её более доверчивой. Что могли знать только они с ней вдвоём? Вещи о которых нельзя было узнать из газет. Он думал. Газеты писали много — о крушении, о списках погибших и спасённых, о шлюпках, о поведении офицеров. Выжившие давали показания комиссиям, рассказывали в интервью. Многое стало известным. Но не всё. Он думал о тех часах в воде. О том, как держался за край двери. О том, что говорил ей — он помнил обрывки, но не точно, слова путались, мешаясь с холодом и полу обморочным состоянием. Она тоже это помнила — и могла сказать, что он говорил. Это не годилось. Рисунок. Он рисовал её — на диване в каюте, обнажённую, с ожерельем на шее. Но это знали двое — и значит, Роза тоже знала и могла рассказать кому-то. Слишком ненадёжно. Он думал дальше. Карточная игра в трюме третьего класса. Танцы. Его смех над чем-то, что она сказала. Её лицо, когда она первый раз вышла из своего первоклассного мира и спустилась в каюты 3 класса. Потом — кормовая палуба, когда корабль уже тонул. Они стояли у поручня, вода поднималась. Он что-то говорил ей — что именно? Он помнил не слова, а ощущение: что нужно, чтобы она жила. Что это важнее всего остального. И потом — вода. Он помнил, как сказал ей взобраться на дверь. Как помогал. Как сам остался в воде. Как холод поднимался медленно, вытесняя всё остальное. Как в какой-то момент перестал чувствовать ноги, потом руки. Как держал её руку и понимал, что это последнее, что он держит. И одну вещь — маленькую, незначительную, которую он не мог объяснить, но помнил очень отчётливо. Потому что она была смешной. Почти нелепой. Он улыбнулся — едва заметно, коротко. Взял карандаш. Писал он недолго — меньше, чем предыдущую записку. Потому что на этот раз не нужно было выбирать слова. Нужно было просто написать то, что знал.

“Роза. Ты просила рассказать о том,что знали только мы с тобой? Помнишь, как мы спустились в трюм к ребятам из третьего класса? Был музыкант — с аккордеоном. Ты танцевала. Потом кто-то налил тебе стакан чего-то, что называлось пивом, но пахло, по твоим словам, как дёготь. Ты выпила до дна — потому что не хотела показаться снобом, как ты потом объяснила. И потом сказала мне тихо, что в жизни не пила ничего хуже, но что это было лучшее пиво, которое ты пробовала. Потому что ты пила его стоя, а не сидя. Это помнишь только ты и я. Но я хочу сказать ещё кое-что, чего не написал в первой записке. Не потому что скрывал — просто не нашёл сразу слов. Я не знаю, что ты пережила за эти два с половиной года. Я вижу только то, что вижу в галерее — и этого достаточно, чтобы понять: ты сделала то, о чём я просил. Ты не сдалась. Ты выжила. И ты стала собой —по-настоящему. Я вернулся ничего не требовать от тебя. Я просто хотел знать, что ты жива, что у тебя всё хорошо. И я это узнал. Если ты захочешь встретиться — я буду рад. Если нет — я пойму. Это твоё право, и только твоё. Джек”.

Он сложил листок. Написал снаружи: “Абрамовичу — для Р.” Спустился, отдал хозяйке — утренний посыльный, должен был доставить её в галерею Абрамовича. Потом поднялся обратно. Сел у стола. Посмотрел на портрет Розы на стене — акварельный, тот, где она смотрела чуть в сторону, на что-то ему не видное. В свете лампы акварель казалась живее, чем обычно — цвета глубже, тени мягче. За окном снег всё шёл. Джек достал из узла чистый лист бумаги и карандаш — не для письма, для рисования. Положил на стол. Посмотрел на белый лист несколько секунд. Потом начал. Он рисовал не её. Он рисовал трюм — ту ночь, тех людей. Музыканта с аккордеоном, который раздувал щёки и смотрел в пространство. Пару, которая кружилась так энергично, что едва не сбивала остальных. Мужчину с кружкой в углу, смотревшего на танцующих с той смесью усталости и нежности, которая бывает у людей, видевших много и всё равно не разучившихся смотреть. И её — в движении, в смехе, с волосами, выбившимися из причёски, с тем выражением, которое было у неё, когда она наконец переставала быть Розой ДеВитт Бьюкейтер и становилась просто Розой. Он рисовал и думал о том, что она сейчас, может быть, тоже не спит. Читает ещё раз его первую записку, или сидит у окна и думает — верить или нет. Он умел ждать — это он хорошо усвоил за последние два года. Ответ пришёл в пятницу. Не посыльным — она принесла сама. Вернее, не принесла: Абрамович передал её ему в пятницу вечером, когда он зашёл в галерею по дороге со стройки. Просто молча протянул сложенный листок через прилавок.

— Она приходила сегодня? — спросил Джек.

— Да, — сказал Абрамович. — Принесла новую работу. И это. — Он кивнул на листок. — Больше ничего не сказала.

Джек взял листок, поблагодарил и вышел.

Читал на улице, прямо у двери, под фонарём, потому что ждать не мог.

“Джек. Это — правда. Я говорила про пиво.

Я не знаю, что сказать дальше. Я два с половиной года была уверена, что ты мёртв. Я видела тебя мёртвым. Я держала твою руку, которая уже была холодной. Когда тебя не стало, меня спасла шлюпка какая вернулась за живыми. Всё это время я была уверена, что тебя нет в живых, хотя до сих пор в это не могу поверить. Ты пишешь, что вернулся и ничего не требуешь от меня. Но ты уже потребовал кое-что — просто тем фактом, что написал мне. Ты потребовал, чтобы я пересмотрела всё, во что верила. Это немало. Я не знаю, хочу ли я встречаться. Мне нужно время подумать.