Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

там стояло, по крайней мере на дату самой свежей съёмки, прошлогодней. Но две деревни, что остались за спиной, лесом и петлявшей рекой, давали понять, что встретить живых в этих местах — скорее исключение, чем правило. Нет, я, как уверяла продавщица, со всей этой снарягой и в сугробе смогу заночевать: у меня и спальничек какой-то модный, и одеяльце из фольги — не должен пропа́сть. В том, правда, случае, если только уже не пропал. Такие, тревожные и непривычные, не характерные для меня мысли посещали всё чаще. Но внимать голосу разума сегодня, как и вчера, кажется, было некому. И от этого в голове то и дело пролетали мысли и образы из книжек и сериалов, которыми я последние несколько лет пытался скрасить себе жизнь вместо того, чтобы сделать с ней что-то более полезное. Картинки всплывали в основном мистического толка. То драка каких-то карельских ведьм с духом старого шамана, который мечтал пробудить древнее зло. То популярная сказочная франшиза про добра молодца, что гулял между реальностью и сказочным миром, дружил с Кащеем, Бабой Ягой и Водяным. Эльфов только с орками и прочими гоблинами не было. Места́ и климат для них были вокруг не подходящие, чуждые даже, я бы сказал, гибельные. Тут скорее Лешак задерёт, чем эльфы зарежут. А гоблин, наверное, на сто вёрст в окру́ге был один-единственный. И он пёр напролом через проклятый ельник, в котором становилось всё темнее и темнее с каждой минутой.

Мысли в тяжёлой, по-настоящему какой-то буйной голове толклись самые разнообразные. Например, неожиданные, про этимологию и прочую топонимию. О том, что название моей родной деревни было в области не уникальным. Был километрах в восьмидесяти от неё ПГТ, посёлок городского типа, с тем же самым наименованием. Оно как-то было связано с густыми непролазными еловыми чащобами, окружавшими тёзок. Продираясь сквозь буреломы и ветровалы, я как-то отстранённо думал о том, что в том ПГТ, наверное, дела обстояли получше. Эту историю про то, в честь чего появились названия, я помнил с тех пор, как собирал информацию лет пятнадцать назад, когда мы «перебили посёлок под Шкворня». То есть, тьфу ты, приняли участие в организации и проведении предвыборной кампании в полном соответствии с законодательством Российской Федерации, в результате которой поселковую администрацию возглавил наш кандидат, семьянин и патриот, Игорь Владимирович Шабарин. Которого по имени-отчеству до той кампании чаще именовали в документах иного свойства, так скажем. Но агентство тогда не подвело, и Шкворень начал путь в большую политику.

Об этом думалось в начале финального перехода-перелаза по дебрям, где люди, кажется, последний раз были при татаро-монгольском нашествии, когда хоронились от скуластых захватчиков среди чёрных стволов и зелёных игл, так пугавших степных жителей. Потом мысли пошли и вовсе неожиданные. Так, например, подумалось: могу ли я, глянув в зеркало, со скорбной патетикой сообщить: «ты — рогоносец, Буонасье!», как в том старом кино? Или для того, чтобы заслужить этот, равно сомнительный для короля и галантерейщика, титул, мало одного прецедента? На этой мысли мозг подозрительно хрустнул и забуксовал, вопя неожиданным и тревожным для почти ночного тверского леса фальцетом: «Позор для короля-а-а!».

Выпав из чащи в окружавшие поле кусты, я едва не прослезился. И от того, что преодолел-таки пятнадцатикилометровый марш-бросок. И от того, что внутренний голос наконец охрип, кажется, оравши. До деревни было, как говорила детская память, ещё долго и далёко. Когда мне было три, до этого края леса мы с папой и мамой доходили вроде бы за полдня. Но оказалось, что Петля вырос, а расстояния сократились.

Продравшись сквозь густой кустарник, который, впрочем, после леса и подлеска воспринимался милым пустячком, а не непреодолимой преградой, я приметил впереди, на снегу перед собой, тень. Это удивило. Ни Луны, ни крупных ярких звёзд россыпью из лесу видно не было. Осмотревшись, стало ясно, что и над чистым полем в облачном небе их не было. А тень передо мной была. Очередное явление, не имевшее логичного или хоть какого бы то ни было объяснения. Был бы жив Кирюха, друг мой старинный, наверняка обосновал бы этот оптический обман зрения в своём духе. Например: «Да это тёзка твой, Архангел Михаил, за плечом у тебе парит со свечечкой, ждёт! А ты, Петля, всё никак не перекинешься, ждать себя заставляешь высшие силы, хам ты трамвайный!». Он умел сказать…

На выходе с поля, на краю, где оно круто забирало вверх, будто уходя к небу, но упав на полпути, я приметил странную тёмную фигуру. Контуры, очертания её на человеческие похожи не были. Как, впрочем, и ни на что из относительно привычного взгляду или ожидаемого. Это совершенно точно был не снегоход, не корова, и даже на лежавшего медведя похоже было не очень. Нож, спокойно сидевший в ножнах на ремне, вдруг толкнулся рукоятью под рёбра, настойчиво просясь в руку. Когда ползёшь по пояс в снегу по белому покрову, ещё и не такое может померещиться. Тем более в моём случае.

Я неосознанно сбавил темп и стал звучать тише. Понятно, что в чистом поле прятаться было, во-первых, трудно, а во-вторых, поздно. Но опыт прожитых лет убеждал: любая мелочь, любое лишнее мгновение между тобой и полным фиаско, могут сыграть в твою пользу. О том, что могут сыграть и наоборот, опыт здраво и заботливо умалчивал.

Метров с двадцати зрение сообщило, что с вероятностью процентов восемьдесят фигуру можно идентифицировать, как человека, пытавшегося стронуть с места санки. Большие, деревенские, не обычные детские, на алюминиевых полозьях, с жёлтыми, красными и синими реечками сиденья, какие были в моём детстве. На таких, как эти, впереди, обычно дрова возили. А один раз, помню, отец привёз с охоты целого кабана. Только впрягались в такие саночки не щуплые фигурки людей, а лошади. Или оранжевые лупоглазые «Бураны».

«Постро́мки» — удивила память забытым термином. Верёвки, привязанные к саням или телеге, крепившиеся к тягловой скотине или технике, называли тогда именно так.

— Бог в помощь! — сказал я, подойдя ближе. Уверенный в том, что скрип снега и треск наста под моими Бутексами был слышен издалека.

Собственный голос удивил первым. Хотя, если вдуматься, удивляться было нечему: весь день молчал, даже ругался, падая, про себя. Внутренние монологи и диалоги напряжения голосовых связок не требовали, вот они и расслабились, видимо. А тут вдруг внезапно напряглись, выдав неожиданно низкий тон, почти инфразвук. А потом удивила худая фигура, впряжённая в сани. Гораздо сильнее.

Она рухнула набок, будто я не пожелание произнёс, а из