"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Глава 31. Первая ночь

Лучина трещала на полке, коптила сильно, выпуская жёлтый дым, который лениво вился по потолку, оседал на стены и лица, придавая всему в избе тусклый, чужой оттенок. Малуша, не торопясь, поправила фитиль железной иглой, прижала его посильнее, чтобы не так чадило, и только после этого повернулась к Кире. Взгляд у неё был острый, усталый, как у человека, который видел слишком много ночей подряд.

— Садись ровно, — сказала Малуша, не повелительным, а обыденным тоном, будто Кира и правда была её дочерью, а не случайной гостьей в этом доме. — Волосы у тебя спутались, как у бродяжки с тракта.

Кира послушно села, подогнула ноги под себя и опустила плечи. Волосы и правда тянули голову назад, свалялись в тяжёлый клубок, за день напитались дымом, снегом и потом, теперь казались чужими, словно выросли за одну ночь.

— Так, — пробурчала Малуша, вынимая из-за пазухи тяжёлый гребень с резной ручкой. — Этот гребень моему деду ещё служил. Родовой. Им невест расчёсывали, чтобы дурь из головы вычесать и чтобы новая жизнь крепче легла.

Кира подняла глаза и тихо, почти беззвучно сказала:

— Я не невеста уже.

— Тем более надо, — отрезала Малуша и, не давая времени на лишние слова, принялась прочёсывать волосы — туго, резко, без пощады к спутанным прядям и чужой боли.

Кира сжала пальцы на коленях, чувствуя, как кожа на голове натягивается, как вся усталость за день вдруг снова возвращается — только теперь больно, остро, до слёз.

— Больно, — выдохнула она, чувствуя, как каждая прядь тянет голову назад, словно Малуша не волосы расчёсывает, а память выдирает изнутри.

— Терпи, — не смягчилась Малуша, проводя гребнем особенно туго. — Тебе теперь придётся чаще терпеть, чем спорить. Это тебе не на морозе с дружинниками препираться.

Кира хотела что-то возразить, но Малуша не дала ей слова.

— А кто ты теперь? — перебила она, не глядя, продолжая расчищать спутанный клубок. — Ты жена княжича. Это не игрушка. Это работа, большая работа. Жена держит дом. Держит, понимаешь? Чтобы всё на куски не развалилось, чтобы всякая грязь не пролезла. Это тебе не сказка, а ремесло.

— Я не хочу держать, — резко перебила Кира, подняв голову. — Я просто хочу, чтобы оставили. Чтобы никто не трогал, хоть день, хоть час.

Малуша усмехнулась хрипло, с каким-то усталым презрением.

— Оставили? Вот уж смешная. Тут никого не оставляют, дитя. Тут если жив — уже при деле. Без дела только мёртвые да изгнанные.

Она вытащила из волос Киры длинную прядь, разглядела внимательно и поднесла к свету лучины.

— Видишь? Седая уже есть. Молода, а седая пошла.

— Не удивительно, — отозвалась Кира, с трудом проглотив слёзы. — Год с княжичем — как три с войной.

Малуша хмыкнула почти одобрительно, будто эти слова были ей по душе или, может быть, слишком знакомы.

— Не бойся, — сказала она тише, проводя гребнем по самой коже. — Он хоть и вспыльчив, но не дурак. Злость у него быстрая, вспыхнет — и тут же гаснет. Но если дал слово — держит, клятвы у него крепче железа.

— Держит, — медленно повторила Кира, уставившись в пол. — Особенно своё.

Малуша не остановилась, расчёсывала дальше, волосы тихо шуршали под гребнем. Через паузу она добавила уже без привычной резкости:

— Я ведь не против тебя. Думаешь, мне радость — что он на тебе женился? Нет, Кира. Я хотела бы по-другому. Но теперь уже всё. Раз уж боги связали, не нам развязывать.

— Боги, — глухо сказала Кира, сжав кулаки. — Боги здесь делают, что им скажут. Люди управляют.

— Осторожнее с языком, — резко оборвала Малуша, бросив короткий взгляд на дверь. — Тут стены слушают, даже если думаешь, что одна.

— А вы не слушаете? — тихо спросила Кира, не опуская глаз.

— Я слышу, — отозвалась Малуша устало. — Слышу разное. Даже то, как ты сама себе врёшь.

Кира подняла голову и встретилась с её взглядом — в глазах стыл холод, настороженность и что-то похожее на сочувствие, запутанное и трудное.

— Что именно? — тихо спросила она, едва двигая губами.

— Что ты всё ещё чужая, — ответила Малуша, не повышая голоса. — А ты уже нет. Хоть и притворяешься. Хоть сама себе врёшь, будто можешь уйти.

— Я не их, — сказала Кира твёрдо, почти с вызовом.

— Уже их, — спокойно ответила Малуша. — Хоть не хочешь. Уже. Так бывает. Земля берёт, даже если сопротивляешься.

Кира опустила глаза, губы дрогнули, но слов не последовало. Малуша, не дожидаясь ответа, наклонилась к лавке и взяла оттуда повязку — красную, тонкую, шёлковую, с вплетёнными золотыми нитями, которые поблёскивали в коптящем свете лучины.

— Надо надеть, — сказала она.

— Зачем? — спросила Кира.

— Чтобы знали, что принята. Пока до утра, потом поменяем.

— Я не хочу, — отрезала она.

— Это не про «хочу», — резко ответила Малуша. — Это обряд. Без него ты никто. Ни жена, ни пленница. Между. А между не живут. Между гибнут.

Малуша поднялась, обошла её и встала за спиной. Осторожно, но уверенно она положила повязку на волосы, пригладила и завязала узлом. Пальцы у неё были тяжёлые, но тёплые, будто в этом касании было что-то и от защиты, и от приговора.

— Вот, — тихо сказала Малуша, глядя на узел. — Теперь в доме.

— В клетке, — прошептала Кира глухо, почти не дыша.

— Лучше в клетке, чем под снегом, — ответила Малуша, не отводя взгляда.

— А если я хочу под снегом? — едва слышно спросила Кира.

Малуша медленно обошла, встала перед ней, выпрямилась и глядела прямо в лицо. Её глаза были тёмные, усталые, в них не было ни жалости, ни осуждения — только твёрдость человека, который знает, как всё кончается.

— Ты живая, — сказала Малуша, пристально глядя на Киру. — Он тебя не тронет теперь. Законная.

— Законная вещь, — глухо, с иронией, поправила Кира, опустив глаза.

— Законная жена, — упрямо повторила Малуша, будто доказывая что-то не только ей, но и себе. — И это не одно и то же.

Кира выдохнула коротко, беззвучно засмеялась — смех этот был сухой, без радости, и только губы дрогнули.

— Вам, наверное, проще верить,