"Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Иванович Ефимов

– Мне кажется, что там... ничего нет, – смущенно сказал он. – И, если мы влетим туда, то упадем и будем падать... и падать... и падать... а что кажется тебе?

– Мне? Ничего, хотя я тебе верю. Но давай подберемся поближе...

«Прелесть» осторожно поплыла вперед. Охэйо крепко сжал в правой руке брахмастру. Лэйми тревожно оглядывался – не хватало ещё, чтобы в такой критический момент к ним подобрались сзади...

Не долетая двух шагов до края машина замерла. Охэйо хотя бы выглядел спокойным, а вот у Лэйми ноги явственно дрожали. Он хотел было закрыть глаза, но не осмелился – ведь сейчас появится... ОНО.

Смотреть в лиловую бездну он не мог – там не было никаких деталей, нельзя было даже понять глубины этого пространства и наверное поэтому при пристальном взгляде ТУДА глаза начинали болеть.

Как ни странно, когда в лиловой тьме всплыло черное облако, Лэйми не испугался – он уже пережил его появление во сне и теперь ему почти не было страшно.

Облако двигалось на вид неторопливо. Всё ближе и ближе... Когда оно почти закрыло собой мертвенный свет, он закричал. Тьма, абсолютный мрак, но плотный, с четкой, подвижной поверхностью. Она коснулась их...

И то, о чем мечтал Охэйо, случилось.

24.

Лэйми не знал, что с ними бы стало, не защищай их силовое поле. Тот Лэйми выжил, застряв на границе, но им это не удалось. «Прелесть» втянуло внутрь, – а может, Охэйо нарочно направил её туда. Тьма была снаружи, и, в то же время, внутри них, такая, какой она обычно бывает в закрытых глазах, – какие-то смутные очертания, призрачные, но только неподвижные и уходящие очень далеко. А вот тела у Лэйми уже не было, и это напугало его до жути – он не мог понять, где его руки и ноги, он их не чувствовал. Все его ощущения оказались как бы вывернуты вовне.

Рядом с ним было что-то невообразимо сложное, громадное, но в то же время испуганное и внимательное – он не сразу понял, что это Охэйо. На острие этой многоэтажной пирамиды представлений сияло нечто страшное, невыносимо жгущее – смерть, для которой нет преград и в которой не существует посмертия, последний, окончательный распад, – и чтобы освободить её, хватило бы ничтожного смещения пластов-мыслей в этой пирамиде. Это была брахмастра – а может, что-то в душе самого Охэйо...

Он чувствовал также и «Прелесть» – малоприятное ощущение, словно бы что-то механически-чуждое в его собственном теле, нелепое, неудачное... Если на то пошло, живое тело куда проще научить парить в воздухе...

Потом их окружили обитатели этого странного места и Лэйми оставил свои рассуждения. Здесь, в темноте, не знали привычного ему общения – сознания просто сливались и память одного становилась памятью другого. Но эта память...

Здесь нельзя было ничего скрыть – лжи во тьме не было, как не было и света. Казалось, это хорошо... но в Лэйми хлынули потоки того, чего он вовсе не хотел знать...

Это была бездна... но не совсем. У этой пропасти памяти всё же было дно – пусть очень глубоко, в двух миллиардах лет от настоящего мига. Никто не знал, что было до того, как мир вынырнул из квантового хаоса. Лишь неясные и смутные догадки о некой изначальной Бесконечности, тревожные и восхитительные, будоражили воображение Лэйми. Он видел ни с чем не сравнимые, отчаянные попытки построить свой мир из хаоса, не знающего постоянных законов... попытки, успешные в главном, но чудовищные в остальном, потому что этот мир был создан в борьбе против Моря Возможностей. И результат – раскол и яростное противоборство между теми, кто мечтал о неизменной вечности темных удовольствий и теми, кто хотел дальнейшего роста и перемен – ценой возврата необратимой смерти. И почти бесконечная, бежалостная, всякие представления превосходящая борьба между теми, кто хотел одного и того же, но только по-разному...

И завершившая войну катастрофа – лишь гораздо позднее выжившие осмелились назвать её победой. Катастрофа, стоившая жизни почти всем обитателям мироздания, но необъяснимым образом не разрушившая, а умножившая его – мир тьмы умалился, но не исчез, а мир света начал порождать новые и новые...

Потом он увидел вещи, уже более близкие его пониманию – историю своего мира... долгое, почти неотличимое от смерти ожидание в его недрах... приход откуда-то со звезд его собственного племени... его деградацию, расселение, новый подъем... первые, осторожные попытки контакта... превращение его народа в поле битвы, всё возрастающей и по масштабам, и по силе, и по своей ярости...

Теперь ему многое стало понятно – эта шахта... колодец, вела к изначальной, исходной пространственной воронке – пути в непредставимые бездны, лежащие вне этого мироздания... пути, по которому в него вторглись обитатели тьмы. И назначение машины-замка, запершей этот путь по воле первых колонистов, знавших больше, чем сохранила история. И само строительство Зеркала – по злой иронии судьбы выгодное двум непримиримейшим врагам...

Теперь это почти бесконечное ожидание подходило к концу. Здесь, в абсолютной изоляции, Мроо смогли накопить силы – и, когда Зеркало исчезнет, они выйдут во внешний мир, покоряя его уже не силой, а наслаждением и лживым обещанием бессмертия...

Пирамида-Охэйо сверху донизу вспыхнула гневным сиянием – но Аннит всё же не дал волю ярости. Неистребимое любопытство впитало в себя всё, что ему открылось, – и безжалостно требовало ещё, о том, каков мир сейчас...

Ему не хотели отвечать – но гнев Охэйо обещал смерть и ему подчинились. Эти видения куда больше понравились Лэйми – они относились к его миру, к миру людей. Вернее, к мирам – их было много, гораздо больше, чем он мог представить. Не все они были такими, как его мир. К тому же, Лэйми казалось, что он жил одновременно сразу во множестве их... возможно, так оно и было.

Один образ – или воспоминание – понравился ему больше других. В этом мире он жил в гигантской, с громадными залами, башне из гладкого серого камня – вместе со множеством других красивых и юных людей, наделенных даром свободно, по своей воле, парить в воздухе.

Он помнил (а может быть – видел или представлял), как выплывает наружу через узкое, многометровой высоты окно в толстой стене – и с замирающим сердцем видит далеко под собой улицу с массой крохотных сверху обычных людей,