Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

Вечером, сидя в конторе и грея руки о кружку с кипятком, я смотрел на огонь в печи. Степан, счастливый, подбивал итоги, что-то черкая в своей амбарной книге. Анна спала рядом на лавке, укрытая моим тулупом.

— Семьдесят пудов привезли, Андрей Петрович, — благоговейно сообщил Степан. — На неделю хватит, если экономно. А там можно еще ходку сделать.

Я смотрел на пламя и не улыбался.

Семьдесят пудов. Три воза. Неделя жизни.

А потом — снова в тайгу. Снова рвать жилы лошадям, ломать спины людям, рисковать на морозе.

Это не решение. Это заплатка.

Вогулы дали нам доступ к неисчерпаемому источнику энергии. Угля там — на сто лет вперед. Хватит на домны, на паровозы, на отопление целого города.

Но между нами и этим углем — сорок верст тайги и глубокого снега.

На санях мы промышленность не построим. На лошадиных хребтах индустриализацию не вытянешь.

Я сделал глоток. Вода была горячей, но мысли — холодными и ясными.

— Степан, — тихо сказал я.

— А?

— Сани — это тупик. Мы не навозимся. Нам нужен прорыв.

— Какой прорыв, Андрей Петрович? Дорогу мостить? Так зима…

— Нет, не дорогу. — Я поставил кружку на стол. Звук получился глухим, весомым. — Нам нужно то, что сожрет расстояния. То, что будет нести сотни пудов за раз, не уставая и не требуя овса.

В моей голове уже крутились чертежи. Рельсы. Узкоколейка. Или… для начала… локомобиль на гусеничном ходу? Или канатная дорога?

Я пока не знал, как именно. Но я точно знал одно: эра гужевого транспорта для «Империи Воронова» закончилась сегодня. Мы либо построим транспортную артерию из железа и пара, либо захлебнемся в собственном успехе.

* * *

На рассвете ворота лагеря снова распахнулись, выпуская пар изо ртов людей и лошадей.

Я стоял на вышке, плотнее кутаясь в тулуп, и смотрел, как серая змея обоза вползает в белое безмолвие леса. Фома, назначенный старшим, махнул мне рукой, поправляя лямку карабина. За ним тянулись сани — пустые, легкие пока что. Рядом с ними, проваливаясь в снег, шли артельщики. Двадцать крепких мужиков, сменяя друг друга, уходили в ледяной ад.

Это была уже вторая ходка.

«Карусель смерти», — пронеслось в голове.

Моя логистика сейчас напоминала тришкин кафтан. Мы отправляли людей, чтобы привезти уголь. Уголь сгорал, чтобы согреть этих людей и натопить баню, когда они вернутся полуживыми. КПД паровоза, который топит сам себя на ходу. Угля хватало ровно на неделю работы в щадящем режиме. Чтобы жить, а не выживать, обозы должны идти непрерывным потоком. Одна бригада уходит, вторая грузит, третья возвращается.

Челночный бег на сорок верст по пересеченной местности в минус тридцать.

— Долго они так не выдержат, Андрей Петрович, — раздался снизу глухой голос Архипа. Кузнец стоял у подножия лестницы, вытирая промасленной ветошью руки. — Лошади падут. А за ними и мужики сломаются. Не дело это — пуп рвать.

— Знаю, Архип, — я сплюнул вниз. Слюна замерзла, едва коснулась земли. — Знаю. Потому и думаю.

Я спустился. В механическом цеху, превращенном в лабораторию, Раевский колдовал над медными катушками и банками с кислотой — он спешил выполнить мое задание по «государеву заказу». Там пахло будущим: озоном и электричеством. А здесь, на улице, пахло прошлым: навозом и дымом.

Мне нужно было соединить эти два мира. Срочно. «Вчера».

Я заперся в своей конторе, подкинул в печурку остатки драгоценного антрацита — последние крохи из первой партии — и разложил на столе карту.

Сорок вёрст.

Это смешно для двадцать первого века. Полчаса езды на джипе. Двадцать минут на снегоходе.

Для девятнадцатого века, зимой, в тайге — это экспедиция. Это подвиг. Иногда приговор.

Я уставился на извилистую линию, которую начертил карандашом, повторяя маршрут Фомы. Ручей, перевал, снова лес.

— Думай, Воронов, — прошептал я себе под нос, постукивая циркулем по столешнице. — Ты инженер или кто? Ты водил вездеходы по тундре. Ты знаешь, как работает ДВС, гидравлика, пневматика. У тебя есть знания трех столетий. Неужели ты не придумаешь, как перетащить кучу камней из точки А в точку Б?

Варианты начали всплывать в голове, как карты в пасьянсе.

Вариант первый. Классика цивилизации. Железная дорога.

Узкоколейка. «Декавилька». Мечта любого промышленника.

Я закрыл глаза, представляя. Ровные рельсы, уходящие в перспективу. Маленький, юркий паровозик — «кукушка» — тянет за собой вереницу вагонеток. Стучат колеса, дым валит, груз идет тоннами. Красота. Эффективность.

И тут же картинка покрылась трещинами реальности.

Чтобы построить сорок километров полотна, мне нужно вырубить просеку. Выкорчевать пни. В мерзлой земле, которая сейчас тверже гранита. Нужно выровнять насыпь. Нужны тысячи шпал. И, главное, рельсы.

Я посмотрел на свои руки. Металл у нас был. Но катать рельсы? Даже самые примитивные, уголковые или полосовые? Нашей маленькой домны и кустарного прокатного стана не хватит. Мы будем строить эту дорогу год. А уголь нужен сейчас.

Плюс снег. Железную дорогу надо чистить. После каждого снегопада мне придется выгонять всю артель с лопатами, чтобы откопать пути.

— Отпадает, — вслух произнес я, перечеркивая воображаемую линию на карте. — Дорого. Долго. Мы сдохнем от холода раньше, чем забьем последний костыль.

Вариант второй. Канатная дорога.

Идея казалась соблазнительной. Воздушный мост. Плевать на сугробы, плевать на овраги. Вагонетки плывут над лесом, тихо и плавно.

Но двадцать первый век тут же дал мне оплеуху знанием сопромата.

Трос. Где я возьму сорок километров стального троса высокой прочности? Тот пеньковый канат, что вьют в городе, растянется под собственным весом, намокнет, обледенеет и лопнет, убив кого-нибудь. А стальной трос… Я могу попробовать свить его из проволоки, но это адский труд и ненадежное качество.

И опоры. Десятки, сотни опор, которые надо вкопать в мерзлоту, раскрепить, выровнять.

Слишком сложно. Слишком технологично для тайги и кувалды.

— Мимо, — отрезал я.

Оставался третий путь. Путь, который подсказывала мне моя прошлая жизнь.

Я вспомнил Полярный Урал. Вспомнил свой «ТРЭКОЛ». Огромный, на дутых шинах низкого давления, он плыл по снегу, по болоту, переваливался через камни. Он не просил дороги. Он сам был дорогой.

Вездеход.

Самодвижущаяся повозка, которой плевать на наст.

Но у меня нет резины. Нет вулканизации. Я не могу сделать шины низкого давления.

— А что я могу? — я встал и начал мерить шагами тесную комнату. — У меня есть пар. У меня есть железо. У меня есть дерево.

Если я не