Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Я шёл к клинике, прижимая Мимика к груди обеими руками. Кевларовые перчатки выглядели так, будто их макнули в кислотную ванну — жёлтые пятна, подпалины, левая ладонь прожжена до второго слоя, но зверь внутри них спал крепко и ровно дышал. Успокоительное работало.

В кармане позвякивали ключи, и каждый шаг отдавался коротким металлическим звоном, который я про себя перевёл как звук победы. Маленькой, тактической, но победы.

Сорок квадратов. Голый бетон, рваная проводка и лужи на полу. Звучит паршиво, если ты пессимист. А если ты шестидесятилетний ветеринар в молодом теле, за карьеру оборудовавший клинику в подвале жилого дома, потом в бывшем автосервисе, а под конец — в списанном армейском модуле, это звучит как вызов. Приятный вызов.

Ассистентка есть. Ключи есть. Деньги в кассе тоже — после истории с Дроновым мне заплатили за Тобика, и сумма позволяла думать о ремонте без паники.

Через две-три недели у меня будет настоящий стационар — отдельные боксы, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие для вот этого конкретного пассажира, который спал у меня на руках и при каждой икоте выпускал мыльный пузырь с запахом лимона.

Стеклянная дверь Пет-пункта отразила мою физиономию — мокрые волосы, мокрая куртка, дымящиеся перчатки, на руках белый пушистый комок. Выглядел я, надо полагать, как сумасшедший учёный после неудачного эксперимента.

Я толкнул дверь.

И замер на пороге.

В приёмной, посреди моей клиники, на моём чистом полу, который Ксюша вымыла сегодня утром, стоял…

Пухлежуй. Санин.

Ксюша сидела на корточках рядом с ним и самозабвенно чесала за ухом, отчего хвост-обрубок Пухлежуя вращался с частотой вертолётного пропеллера, а на полу натекла лужица слюны размером с тарелку.

Пухлежуй блаженно закатил глаза. Язык колыхался, и кончик его лежал на Ксюшином ботинке. По приёмной разливалась волна счастья, такая густая и осязаемая, что даже эмпатию включать было не надо — зверь транслировал блаженство на весь район.

— Какого… он здесь делает? — вышло резче, чем хотелось.

Ксюша подпрыгнула. Пухлежуй перестал вращать хвостом и развернулся ко мне всей тушкой — глаза огромные, влажные, абсолютно счастливые, язык потянулся к моей коленке.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, поправила очки, которые съехали на кончик носа, и заморгала. — Вы вернулись! А я… ну… Тут такое дело…

— Я просил закрыть дверь и никого не впускать, — сказал я, и тон перешёл в режим, от которого в моей прежней клинике интерны начинали дышать через раз. — Конкретно, дословно: «Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай». Помнишь?

Ксюша покраснела. От шеи к щекам, потом до ушей, быстро и равномерно, как индикатор на термометре.

— Так это же Александр! — выпалила она, и в её голосе зазвенела та самая логика, которая казалась ей железной, а мне — безумной. — Ваш друг! Он сказал, что вы разрешили! Он такой весёлый пришёл, улыбается, говорит: «Ксюш, Миха сказал, что Пухля побудет тут пару часиков, мне по делам надо, я мигом!» Сунул мне его и убежал! Я даже рот не успела открыть!

Я сделал мысленное «рука-лицо». Потом — ещё одно, для надёжности. Саня опять провернул классику: влетел вихрем, засыпал собеседника словами, сбросил проблему и испарился. Контрабандист до мозга костей. Любую ситуацию обращал себе на пользу, и при этом улыбался так искренне, что подвох замечали уже после того, как за ним закрывалась дверь.

— Ксюша, — сказал я медленно, стараясь не повышать голос, потому что кричать на Ксюшу Мельникову было всё равно что кричать на дождь — бесполезно, и потом совестно. — Когда я говорю «никого не впускать», это означает — никого. Включая друзей, родственников, президента Российской Федерации и лично Господа Бога, если он вдруг решит заглянуть с инспекцией. Понятно?

Ксюша кивнула. Часто, виновато. Очки снова поехали.

— Понятно. Простите. Он просто… Он такой убедительный был…

— Он всегда убедительный. Это его профессиональное свойство, — я вздохнул и посмотрел на пухлежуя.

Тот сидел на полу, пузатый, довольный, и пытался дотянуться языком до шнурков на моих ботинках. Глаза светились вселенской любовью ко всему живому, и ни тени осознания, что он тут незваный, нежеланный и категорически лишний.

«…человек! Тёплый человек! Хочу лизнуть! Вкусно пахнет! Мясом пахнет! И кислым! И ещё чем-то! Хочу лизнуть всё!..»

Голос эмпатии был таким радостным, что злиться оказалось физически трудно. Попробуйте-ка сердиться на существо, которое любит вас всем своим полуторакилограммовым организмом и мечтает только об одном — облизать вам ботинок.

— Ладно, — сказал я. — Разберёмся.

И тут Ксюша заметила Мимика.

Глаза за очками расширились. Рот приоткрылся. Она наклонилась ко мне, к белому пушистому комочку на моих руках, и на лице проступило то самое выражение — древний инстинкт, старше цивилизации и сильнее здравого смысла, срабатывающий при виде чего-то маленького и пушистого.

— Ой! — выдохнула Ксюша. — Михаил Алексеевич! Это кто? Это котёночек? Он такой… такой…

— Кислотный Мимик. Категория «Б», опасный ферал, плюётся секретом с PH около единицы. Прожигает чугун. Не трогай голыми руками. Не подноси к лицу. Не суй пальцы в пасть, когда проснётся.

Ксюша не услышала ни слова после «котёночек». Она протянула палец и осторожно погладила Мимика по макушке. Зверь вздохнул во сне и ткнулся носом в её ладонь.

— Бедная девочка, — прошептала Ксюша. — Смотрите, какая хмурая. Вся сжалась. Она же замёрзла!

Интересно. А ведь я так и не посмотрел какого Мимик пола. Пришлось тут же исправлять это упущение. После обозначенных процедур, я с удивлением обнаружил, что Ксюша оказалась права. И Мимик была девочкой. Очень ловко она определила пол по одной лишь мордочке.

— Ути-бозетьки, какая хмурая крошка! Настрадалась, бедненькая. Назовём её… — она прищурилась, наклонила голову, как художник, оценивающий композицию. — Шипучка! Она же шипит, да? И пузыри пускает! Шипучка!

Я открыл рот, чтобы возразить. Но…

За сорок лет практики я усвоил одно простое правило: спорить с женщиной, которая уже придумала кличку зверю, бессмысленно. Кличка прилипает, как эпоксидная смола, и через сутки даже ты сам начинаешь её использовать, и ненавидишь себя за это, но ничего не можешь поделать.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, способный проплавить стальной лист. Шипучка.

— Ладно, — сказал я. — Пусть Шипучка.

Ксюша просияла.

Я подошёл к смотровому столу и аккуратно уложил Мимика на чистую пелёнку. Зверь свернулся