Городской голова. Том 1 - Роман Тард

что Мельников упоминался всегда в связке с кем-то ещё: «Мельников передал 150 ₽ за мощение» — это дневник. «Был у Гордеева, Мельников тоже» — это дневник, запись за ноябрь прошлого года. И в самой тетрадке — на полях, мелко, как будто Стрешнев писал для себя, — карандашная пометка: «Т. Л. — доля?»

Т. Л. — Тарас Лукич. Гордеев.

Я откинулся в кресле и мысленно нарисовал схему — ту самую, которую в Нижнеярске рисовали следователи из ОБЭП, когда приходили к нам с проверками: стрелки, квадратики, суммы.

Городской бюджет → подряд → Мельников → работа (с экономией) → акт приёмки → Стрешнев подписывает → 15% от суммы → обратно Стрешневу через Мельникова.

Но Мельников — человек Гордеева. Мельников не сам решает, кому платить и сколько. Мельников — посредник, передаточное звено. Значит, схема длиннее:

Гордеев контролирует Мельникова → Мельников получает подряды (монополия — я видел в папках, что за три года ни один другой подрядчик не получил городского заказа) → Мельников выполняет работы → часть денег идёт Стрешневу (15%) → часть — Мельникову (его комиссия) → часть — непонятно куда.

«Непонятно куда» — это, вероятно, Гордеев. Стрешнев получал свои пятнадцать процентов. Мельников — свои, допустим, пять-десять. Но разница между стоимостью подряда и реальной стоимостью работ — она куда больше, чем двадцать-двадцать пять процентов. Если Мельников мостил Торговую улицу за четыре тысячи, а реальная стоимость работ — ну, положим, две с половиной — три, — то ещё тысяча-полторы исчезала. И исчезала, скорее всего, в карман Тараса Лукича.

Итого за три года: Стрешнев получил ~4 500. Мельников — предположительно ~2 000–3 000. Гордеев — предположительно ~5 000–7 000. Общий ущерб городской казне — двенадцать-пятнадцать тысяч рублей. При свободном остатке бюджета в три тысячи — это четыре-пять годовых запасов. Украденных. Системно. На протяжении всего срока полномочий Стрешнева.

На эти деньги можно было: отремонтировать дамбу — дважды. Или починить все колодцы в нижнем городе. Или расширить больницу вдвое. Или сделать всё это одновременно — и ещё осталось бы.

Но деньги ушли — в мадеру Стрешнева, в карточные долги Стрешнева, в карман Мельникова, в империю Гордеева. А дамба — гниёт. А колодцы — отравлены. А больница — на двадцати койках.

Я сидел и смотрел на тетрадку — маленькую, аккуратную, в коричневом переплёте, — и чувствовал злость. Не абстрактную, гражданскую, — а конкретную, профессиональную: злость чиновника, который видит, как деньги, предназначенные для людей, утекают в частные карманы, и никто — ни контролирующие органы, ни дума, ни губерния — не замечает, не проверяет, не спрашивает. Потому что проверять некому. Потому что так устроена система. Потому что в уездном городе в тысяча восемьсот восемьдесят первом году — кто будет проверять городского голову? Губернатор, который сам берёт? Ревизор, которого покупают на подъезде? Городская дума, в которой двадцать два купца, и половина из них зависит от Гордеева?

Система. Красивая, замкнутая, самовоспроизводящаяся система. Точно такая же, как в Нижнеярске, — только без компьютеров, без электронных торгов и без антимонопольного комитета. Впрочем, в Нижнеярске наличие всего этого тоже мало что меняло.

Я закрыл тетрадку. Вернул в потайной ящик. И достал другой документ — тот, который в первый день пролистал наспех и отложил.

Письмо. Тонкая бумага, убористый женский почерк, московский штемпель. В первый день я прочитал начало — про Серёженьку, который «совсем большой стал», — и отложил. Теперь я перечитал целиком.

'Милый Павел Андреевич,

Серёженька совсем большой стал, бегает, шалит, вылитый вы — и глаза ваши, и нос, и упрямство. Хозяйка говорит — настоящий купчик растёт. Я не прошу многого, вы знаете. Но обещанные деньги так и не пришли, а жизнь в Москве нынче дорогая, и хозяйка грозится поднять плату за комнату, а мне с Серёженькой деваться некуда. В ученье его надобно отдавать через два года, а на какие средства — не ведаю.

Я не упрекаю вас, Павел Андреевич. Вы были добры ко мне, когда были рядом. Но вот уже полгода — ни письма, ни перевода. Я написала вам трижды и не получила ответа.

Екатерина Львовна, ваша покорная и любящая.

p.s. Адрес мой прежний: Москва, Мещанская часть, дом Прокудиной, кв. 7.'

Екатерина Львовна. Не «Катенька» — так, видимо, Стрешнев называл её в лучшие дни. Серёженька — пять лет, если прикинуть по тому, что «через два года в ученье» — значит, в ученье берут лет с семи, а ему сейчас пять. Родился, стало быть, в семьдесят пятом или семьдесят шестом. Елизавета — жена — ещё была жива, хотя уже больна: чахотка началась, по свидетельству дневника, около семьдесят седьмого. Стрешнев завёл роман, когда жена умирала. И бросил любовницу — когда жена умерла.

Красивая история. Прямо роман — из тех, что продаются в жёлтых обложках на вокзалах.

Я положил письмо обратно и сидел минуту, глядя в окно. За окном — мартовский день, серый, тусклый, с каплями на стекле. Я думал: что с этим делать? Ребёнок в Москве. Пятилетний мальчик, у которого есть мать и нет отца — вернее, отец есть, но он в Бережанске, и он не отвечает на письма, и денег не шлёт, и, строго говоря, он мёртв, потому что в его теле сидит зам мэра из двадцать первого века, которому до этого мальчика нет никакого дела.

Или есть?

Я не знал. Отложил. Пометил в своём мысленном списке: «Московский ребёнок — нерешённая проблема». И перешёл к следующему пункту.

В управу я пришёл к десяти — позже обычного, потому что утро ушло на тетрадку и письмо. Сычёв сидел за конторкой и что-то переписывал — пенсне съехало на кончик носа, рот ритмично двигался: яблоко.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — мне нужны ведомости подрядов. За три года. Все контракты, которые город заключал с подрядчиками, — суммы, объёмы работ, акты приёмки.

Сычёв перестал жевать. Поднял глаза — и я увидел, как за пенсне произошло нечто: не удивление, не страх — а мгновенный расчёт. Он знал. Конечно, он знал — двенадцать лет в управе, каждая бумага через его руки, каждая цифра — в его памяти. Он знал про Мельникова. Знал про откаты. Знал — и молчал, потому что молчание было условием выживания.

И вот теперь городской голова — тот самый, который брал, — просит показать ведомости. Что это значит? Проверка? Ловушка? Или — что-то новое?

Сычёв побледнел. Незначительно — на полтона, — но я заметил. Тринадцать