Фантастика 2026-108 - Борис Владимирович Романовский

* * *

Вайтснейк были передышкой. Три песни, и каждая, как тёплая вода после ледяного душа. Ковердейл пел, толпа слушала, пары обнимались. Первый момент за весь день, когда люди вспомнили, что рядом стоит кто-то конкретный, а не просто толпа. Глоток воздуха. Потом — Скорпионз.

* * *

Клаус Майне вышел на сцену, и произошло то, чего не было ни с одной западной группой до этого.

Толпа обрадовалась. Не просто узнала, именно обрадовалась. Как будто на чужой вечеринке появился знакомый.

Потому что Скорпионз были свои. Немцы, да, но свои. Их слушал весь Советский Союз, на кассетах, на пластинках «Мелодии», на самопальных бобинах. «Still Loving You» была песней, под которую целовались на школьных дискотеках от Бреста до Владивостока. Каждый человек на этом поле слышал её раз сто, не меньше.

«Rock You Like a Hurricane» — поле проснулось. «No One Like You» — поле запело. А потом Клаус Майне сказал по-русски, с чудовищным акцентом, но по-русски: «Эта песня — для вас», и начал «Still Loving You».

И зажигалки, как без них? Маленькие огоньки, поднятые над головами, и если посмотреть с вертолёта, который к этому моменту уже висел над полем, море огня. Тёплого, живого, колеблющегося. Августовские сумерки, и в них, тысячи маленьких звёзд.

Толпа пела. Все слова, от первой строчки до последней. И в этот момент казалось, что любые стены можно снести, если петь достаточно громко.

* * *

За кулисами Док МакГи, промоутер, человек, который десять месяцев назад снял трубку и сказал «ты сумасшедший русский, давай попробуем», стоял у монитора и впервые за всё время подготовки не ругался. Он смотрел на поле зажигалок и молчал. Рядом стоял кто-то из звукоинженеров и тоже молчал. Говорить было не о чем. Всё шло так, как должно было идти. Даже лучше.

Потом Док повернулся к звукоинженеру и сказал:

— Твою мать Билли, это стоит миллионы! Мы все тут озолотимся! Как же я люблю СССР!

Звукоинженер кивнул. Разбогатеет тут конечно только Док, но сам факт хорошо сделанной работы в любом случае поднимал ему настроение

* * *

Бон Джови вышли после Скорпионз, и Джон, надо отдать ему должное, умел то, чего на этом фестивале не умел больше никто. Он умел вести стадион. Не заводить толпу, а именно вести, задавать ритм хлопков, начинать петь, останавливаться, подносить микрофон к первым рядам. Четыреста тысяч человек хлопали синхронно. Профессионал. Три песни, каждая отработана до микрона, ни одного лишнего жеста. Рок-н-ролл как часовой механизм.

Хорошо. Крепко. Но все ждали другого.

* * *

Другое пришло в одиннадцать вечера.

Над Тушинским аэродромом стояла августовская темнота, прорезанная лучами прожекторов. Техники убежали со сцены. Секунда тишины. Две.

Ангус Янг.

Шорты, пиджак, галстук, рожки. Рядом — Брайан Джонсон.

Про Джонсона нужно сказать отдельно. Девять лет назад, когда умер Бон Скотт и AC/DC взяли на его место невысокого лысеющего мужика из Ньюкасла, фанаты по всему миру точили вилы. Заменить Бона? Заменить голос, который был AC/DC? Невозможно. Святотатство. Конец группы.

А потом Джонсон открыл рот.

И оказалось, что этот визг, высокий, режущий, как будто специально сконструированный инженерами для того, чтобы пробивать любую аппаратуру, любой зал, любое расстояние, этот визг не заменил Бона Скотта. Он сделал кое-что поумнее: он стал другим голосом той же самой группы. Не копией. Не подражанием. Собственным звуком, который фанаты сначала приняли, потом привыкли, а потом полюбили. «Back in Black», альбом, записанный с Джонсоном через полгода после смерти Скотта, стал самым продаваемым в истории AC/DC. И одним из самых продаваемых в истории рок-музыки вообще.

И вот сейчас, на Тушинском, Джонсон озапел— и звук, который из него вышел, не был человеческим голосом. Сирена. Сигнал. Объявление войны.

«Shoot to Thrill».

Кто-то в первых рядах потом рассказывал, что почувствовал вибрацию в ногах, как от проходящего состава. Ритм-секция AC/DC работала как отбойный молоток: методично, точно, безжалостно. А сверху, Джонсон, который визжал так, что его было слышно, казалось, и без всяких динамиков, просто голыми связками, насквозь, через полтора километра поля. Ангус бегал под этот визг, маленький, мокрый от пота, в нелепой школьной форме, и играл так, будто от этого зависела чья-то жизнь.

«Back in Black». «Highway to Hell» — и толпа прыгала, и от этого пыль поднималась до колен, и в лучах прожекторов она выглядела как дым, так что казалось — поле горит. «T. N. T.» — «Хой-хой-хой-хой-хой!» — и толпа кричала «Хой!» в ответ, просто потому что так надо

«For Those About to Rock».

Финал. Пушечные залпы, пиротехника, грохот, и небо над Тушино вспыхивало, и парень в самодельной футболке с надписью «AC/DC», каждая буква обведена шариковой ручкой три раза, стоял в двадцатом ряду, и у него текли слёзы. Не от грусти. От перегрузки. Нервная система не справлялась с количеством счастья.

Когда AC/DC ушли, толпа не аплодировала. Толпа гудела. Низкий, утробный, продолжительный звук — как если бы земля сама издавала гул.

Первый день закончился.

* * *

Ночь. Москва не спала.

Метро работало до часу ночи, специальное распоряжение Моссовета. «Тушинская» была похожа на вокзал в день эвакуации: сплошной поток людей, мокрых от пота, охрипших, счастливых. В вагонах пели. Не какую-то конкретную песню — всё подряд: «Звезда по имени Солнце», «Highway to Hell», «Still Loving You», «Трава у дома». Иногда одновременно, в разных концах вагона, и получалась какофония, которая почему-то звучала лучше любого концерта.

У выхода из метро парень с гитарой, один из тысяч, играл «Back in Black», и вокруг него стояло человек тридцать, и все подпевали, хотя ни один не знал слов. «Бэк ин блэ-э-эк» — и дальше мычание. И это было нормально, потому что сегодня всё было нормально, сегодня можно было мычать, орать, плакать и обниматься с незнакомыми людьми.

В квартирах не выключали телевизоры. Центральное телевидение показывало фестиваль в записи, с купюрами, с осторожными комментариями ведущего, но показывало. И те, кто не попал, смотрели до трёх, до четырёх утра и завидовали, той белой, чистой завистью, от которой хочется не отнять, а тоже получить.

* * *

В гостинице «Россия» западные музыканты давали интервью, пили и не могли успокоиться. Ларс Ульрих, полупьяный, повторял в камеру одну фразу: «Вы не понимаете, что здесь произошло. Вы просто не понимаете». Бон