Фантастика 2026-108 - Борис Владимирович Романовский

Джови звонил домой в Нью-Джерси и рассказыал как было кртуо. Хэтфилд сидел в углу бара и молча пил пиво. Он вообще мало говорил в тот вечер. Только один раз, когда кто-то из журналистов спросил, чья была идея сыграть «Группу крови», Хэтфилд пожал плечами и сказал: «Правильная песня. Правильное место». И допил пиво.

Двумя этажами выше Слава Сергеев сидел на кровати в номере и разговаривал по телефону.

По планам Катя должна была быть с ним сейчас, но Сашка, этот очень себе на уме на уме молодой человек невовремя разболелся и чета Сергеевых решила что музыка музыкой но с бабушкой сына сейчас не оставишь. Поэтому только посол Unicef крутился как белка в колесе в Тушино и в гостинице Россия я его жена смотрела фестиваль по телеку.

На другом конце провода Катя держала трубку у уха двухлетнего сына, и мальчик сопел, и молчал, и иногда говорил что-то, в чём можно было угадать «папа», а можно было и не угадать. Катя время от времени подсказывала: «Скажи папе спокойной ночи», и сын молчал, и сопел, и это молчание стоило всего, что произошло за день.

Слава сидел, привалившись к стене, и слушал сопение в трубке. Внизу, в баре, рок-звёзды всё ещё пили. За окном ночная Москва переваривала то, что случилось на Тушинском аэродроме. А ему было всё равно.

Потом Катя забрала трубку.

— Уснул.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Тебе тоже. Завтра тяжёлый день.

— Да.

Пауза.

— Слава?

— М?

— Я горжусь тобой.

Он промолчал. Но она и не ждала ответа.

А на Тушинском аэродроме бригада уборщиков работала при свете фонарей. Пустое поле, усыпанное пластиковыми стаканчиками, сигаретными пачками, затоптанными самодельными плакатами. Им нужно было закончить до утра. Завтра — второй день.

* * *

Утро тринадцатого августа было пасмурным. Без солнца, без теней, люди сливались в одну серую массу от сцены до горизонта. Народу пришло больше, чем вчера, тысяч на сто пятьдесят, может двести. Кто-то был на обоих днях. Кто-то не попал вчера. Кто-то приехал ночным поездом, узнав от друзей.

Билли Джоэл сел за рояль в десять утра. «Piano Man», хрипловатый дружелюбный голос. Толпа, уставшая за ночь, ещё не готовая к новым ударам, расслабилась. Три песни. Поклон. Аплодисменты — искренние, удивлённые.

А потом начался хаос.

Следующими по расписанию шли Guns N' Roses. Одиннадцать тридцать. В одиннадцать тридцать на сцене не было никого. В одиннадцать сорок пять — тоже. В двенадцать — тоже.

За кулисами Док МакГи кричал в телефонную трубку. На том конце кто-то из команды GN’R говорил невнятное, и из невнятного следовало, что АксельРоуз находится в гостинице, не одет, у него болит голова, и он не уверен, что хочет выступать.

Док сказал голосом, который был тише крика, но страшнее:

— Передай ему, что если он не выйдет на эту сцену через час, я лично приеду в номер и вытащу его за ноги. И мне плевать, одет он или нет.

На сцену выпустили Парк Горького.

Советская группа с западным звучанием, вписанная в программу как запасные на случай именно такой ситуации. Они играли сверх плана, растягивая время, и в их глазах читалось и «мы на этой сцене!», и «нас сейчас убьют!» одновременно. «Bang» — толпа слушала, но слушала нервно. По рядам полз слух: «не приедут», «Аксель пьяным пошёл гулять по ночной москве и попал в вытрезвитель», «Аксель подрался со Слэшем и оба сейчас в милиции». Правда была проще и глупее: он просто проспал. Само собой что вечером он надрался как скотина, но для людей из его круга ни это ни многое другое, очень запрещенное и максимально разрушительное, не являлось помехой чтобы сыграть на таком фестифале. Он просто проспал.

Двадцать минут, тридцать, сорок. Толпа начала скандировать: «Ганз! Ганз! Ганз!» — ритмично, настойчиво. Этот звук, по словам жителей ближайших домов, был слышен в жилых кварталах Тушина.

Парк Горького доиграли, ушли и, по слухам, напились за кулисами в течение следующих пятнадцати минут. Заслуженно. Мало кто на этом фестивале отработал тяжелее.

Сцена была пуста.

* * *

Они вышли в час тридцать. На два часа позже расписания.

Слэш, в цилиндре, с сигаретой, с «Лес Полом» на ремне. Дафф, Иззи, Стивен Адлер за барабанами. И последним, Эксл Роуз, в белых велосипедных шортах и бандане, с видом человека, которому мир чем-то обязан.

Первый аккорд «Welcome to the Jungle» — и всё было прощено. Мгновенно. Два часа ожидания, слухи, скандирование — всё исчезло, когда Слэш провёл медиатором по струнам и из динамиков полился этот звук: грязный, хищный, неприличный.

Аксель пел так, как будто хотел оскорбить каждого лично. Голос, визгливый, наглый, на грани истерики, не ласкал слух. Он его царапал. И именно в этом была магия: после вежливого Билли Джоэла, после часового ожидания в пустоте, пощёчина, после которой просыпаешься.

«Paradise City» — толпа пела фонетически, коверкая каждое слово, и это было прекрасно. «Sweet Child O» Mine' — вступительный рифф Слэша, и по толпе прошёл вздох, физически ощутимый, как волна.

Эксл после последней песни швырнул микрофон на сцену и ушёл, не обернувшись. Два часа опоздания превратились в легенду.

* * *

После GN’R толпа была разогрета до температуры, при которой можно было ставить что угодно. Оззи Осборн вышел и загнал её ещё глубже, тяжелее, мрачнее. Зак Уайлд на гитаре играл так, что казалось, гриф треснет. «Crazy Train», «Bark at the Moon» — Оззи запрокинул голову и завыл, и толпа завыла в ответ. Коротко, мощно, без лишних слов. Оззи никогда не говорил лишнего. Он выл. Этого хватало.

Элтон Джон сел за рояль. Второй рояль за день, но если Билли Джоэл утром был соседом, зашедшим на чай, то Элтон был профессором, который знает, что его предмет самый важный, и ему не нужно это доказывать. «Your Song», «Rocket Man». После часов грохота оказалось, что можно не орать. Можно стоять, закрыв глаза. Кто-то на дальних рядах сел на землю, не от усталости, а чтобы слушать удобнее. К этому моменту фестиваль шёл уже столько часов, что ноги гудели у всех, и сесть было не слабостью, а мудростью.

* * *

Боуи вышел на сцену, и воздух стал другим.

Он двигался по сцене не как рок-звезда. Не бегал, как Ангус, не позировал, как Слэш, не стоял столбом. Он перемещался, как будто сцена была шахматной доской и каждый шаг был ходом.