Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

— Ну вот и дома, Мишань. Пойдём, разговор-то нам долгий предстоит. Думать надо, крепко думать, — негромко говорила товарищ Круглова, держась за мой правый локоть. Хотя это ещё вопрос, кто за кого держался.

— О чём, баб Дунь? — я решил, что сложных вопросов и без того хватает, поэтому начал с простых. Ну, или думал, что начал с простых.

— О чём? Да всё о том же, внучок. О чём столетиями люди головы ломают, и мудрые, и остальные. Что было, что будет, чем сердце успокоится… И желательно, чтоб не окончательно.

Я сбился с шага и едва не упал на первой же ступеньке. Но сухонькая бабушка в сером пуховом платке и мохеровом мохнатом берете под ним удержала. Хотя была на две головы ниже меня. Внешне.

Кот, сидевший под дверью, фыркнул. Но хоть материться не начал, чем исключительно порадовал.

— Спасибо. Рано падать, действительно. Или поздно, — покосился я на бабку, что с шага не сбивалась, видимо, с тридцатых годов. Прошлого века.

— Никогда, Мишаня. Никогда падать не надо, особенно на людях. Мы когда в пятьдесят седьмом в Гаване были с тем армянином, фотографом, я так ему и сказала: «Спасибо Вам огромное за эту фразу и за эту историю. Она часто помогала мне выжить».

Тому, кто в детстве читал не только фантастику, тут пора было бы капать корвалол. Прямо в валокордин. Я, например, совершенно точно помнил, кто сочинил про «не падать духом на людях». Но вот то, что бабуля бывала в Гаване, как-то в голове не укладывалось. И даже рядом не укладывалось. Улечься очень хотелось самому. Свернуться калачиком под одеялом, зажмуриться крепко, до боли, до оранжево-зелёных кругов под закрытыми веками. И проснуться. Где угодно, только не здесь.

— А армяшка и впрямь мастером оказался, даром что в Штатах учился. Он как свитерок тот, что я привезла, увидел — аж затрясся весь. Одевайте, говорит, скорее! Это будет восхитительный снимок! Я слева от него стояла, пока он всю машинерию свою настраивал. Мы с папашей о многом поговорить должны были. Вот на меня он тогда и смотрел, на той фотокарточке…

На крыльце, преодолев пять ступеней, не самых высоких, я остановился отдышаться. Я, средних лет и очень средних умственных способностей владелец пиар-агентства. А не Бог знает скольки-летняя бабушка в валенках с калошами. Но она не торопила меня, поняв, видимо, что спешка мне вовсе противопоказана. И что мозги у Петли и так завязаны узлом. И в этот миг открылась тяжёлая дверь с широкими бронзовыми полосами и клёпками, какая подошла бы, пожалуй, заколдованному замку.

Кот со счастливым рёвом влетел в щель, куда, по моему мнению, и ласточка бы не протиснулась. Но моё мнение и без этого слишком часто в последнее время давало осечки. И сердце, пожалуй, стоило бы проверить, если выберусь отсюда. Потому что увидев ту, кто открыл дверь сказочного теремочка, оно снова замерло.

— Привет, Миш, — сказала она. Так, будто виделись мы последний раз на днях, а не двадцать с лишним лет тому назад.

— Привет, Тань… А… Ты как здесь? — только и смог выговорить я.

— Такие дела, Петля. Такие дела…

Это тоже была одна из любимых фраз-присказок Кирюхи. Как и «хорош тупить, Петля!». И говорили они её совершенно одинаково, с той самой, забытой, казалось бы, интонацией. Что мой лучший друг, давно погибший. Что Танюха, его невеста, пропавшая через два года после похорон. Тогда, когда Миха Петля сдержал клятву, данную на могиле. Стоявшая сейчас передо мной.

Олег Дмитриев

Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 1

Избушка без ножек

— Ты чего, Миш? — ахнула Таня. А бабка опять едва не за шиворот меня подхватила, как и умудрилась, с её-то ростом?

— Хватай его, Танюха, да потащили. Я всё никак запомнить не могу, что он недавно совсем, как и держится-то ещё… Тяни в парную прямиком его!

Я вольностей себе не позволял. Бывало, сам видел такое, мужики в подпитии начинали, как мама говорила, кобениться: вырываться, руками размахивать или ногами упираться, мешая тем, кто хотел привести их в более сообразное состоянию место и положение. Домой, например. Или в вытрезвитель. Так вот я ничем и никуда не упирался. Даже в меру сил помогал, переставляя ноги, ставшие вдруг весить неожиданно много. И голову наклонил, когда товарищ Круглова предупредила, что притолока низкая. Не учёл только того, что низкой она была для них, тянувших меня. Для Михи Петли это не притолока была, а чёрт знает что. Потому что приложила она меня по голове так, что аж искры посыпались из глаз. Но, удивительно, стало, вроде бы, чуть легче внутри черепа. Может, треснул? Стравил давление?

— Твою-то… Ты всю избу мне рогами развалишь, лось! Тьфу ты, прости, Мишаня, баушку! Не то я в виду имела, нету рогов-то у тебя, — зачастила она, когда я едва не оторвал её от земли, подняв руку, чтоб потереть будущую шишку на темени. В том, что шишке — быть, сомнений не было никаких. Во всём остальном не было никакой уверенности.

Слева заглядывала в глаза бледная Таня. В этом сомнений быть не могло тоже. Да, я очень давно её не видел. И последний раз смотрел на её фото в ориентировке, когда сам подавал в розыск. Но Кирюхина Танюха тогда как в воду канула. Да, эта женщина очень отличалась от невесты друга. Но это была она. Я помнил вот этот встревоженный взгляд, такой похожий на Светин. Мы с Кирюхой, бывало, заставляли их так смотреть на нас. И — да, чаще всего лёжа в это время под капельницами. Я точно помнил этот её голос. В какой-то книжке читал, кажется, что в человеке может поменяться всё, но голос не изменится. Он был абсолютно таким же, каким она смеялась на устье Тьмы. Каким пела на наших вечерних посиделках у костра, когда искры, отрываясь от лепестков пламени раздваивались: одни летели к звёздам чёрного ночного неба, а другие — на тот берег Волги по антрацитовой тихой поверхности воды. Я даже запах её вспомнил, чего уж совершенно точно от себя не ждал. Но это была Танюха. Ей было девятнадцать, когда… Теперь, выходит, сорок. И всех