Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

– Будь по-твоему, бригадир, – кивнул Пугачёв. – Статс-секретарь неси бумагу, пиши рескрипт. А кого командиром этого батальона поставим?

– Я сам и буду его командиром, – заявил комбриг. – И встану с ними в строй в будущей баталии.

– Повтори-ка для моего секретаря, – Пугачёву всё же нравились «немецкие» словечки и он старался вставлять их к месту и не к месту, – как назовётся этот твой батальон.

Кутасов терпеливо несколько раз повторил длинную фразу, чтобы грамотный, но не особенно умный дьячок, вознесшийся до статс-секретарей при «императоре», старательно, даже язык высунул от усердия, записывал её. Вот так и стал комбриг комбатом.

Я покачивался в седле, радуясь, что эскадрон наш, да, впрочем, и весь полк движется исключительно шагом со скоростью марширующей параллельной колонной пехоты и катящей орудия артиллерии. Из госпиталя я сбежал на следующий день после удачного эксперимента со вставанием с койки, сил на это хватило, хоть и едва-едва. Я, качаясь, будто пьяный матрос, добрёл до квартир нашего полка, на лестнице меня увидел наш с Озоровским денщик. Всплеснув руками, старый солдат едва не выронил сапоги, которые нёс чистить, и, подперев мне плечо, помог добраться до комнаты.

– Чёрт тебя побери, Ирашин, – приветствовал меня Озоровский. – Ты о чём думаешь, а? Приполз помирать на квартиру, чтоб в госпитале не кончаться?

– Я тоже рад тебя видеть, – вымучено усмехнулся я, – а со своими предположениями можешь идти… – Я не договорил, задохнувшись от кашля, а когда сплевывал подступивший к горлу ком, по губам снова потекла кровь. Чёрт! Я думал, что кровохарканье у меня прекратилось. Видимо, перенапрягся.

– Ты мне вот что скажи, Ирашин, – спросил Озоровский. – Ты, что же, завтра в бой собираешься идти?

– Не собираюсь, – ответил я, – а пойду. В госпитале помирать легко, а выздоравливать лучше всего в чистом поле.

– Да ты понимаешь, что дуба дать можешь, даже раны не получив! – вскричал Озоровский. – Уважать себя заставить хочешь так, да?

– Нас слишком мало, Паша, – вздохнул я, откидываясь на кровати, стирая поданным мне платком кровь с губ. – Если будем по госпиталям валяться, кому воевать?

– Ну да, – буркнул неожиданно наш денщик, не отличавшийся словоохотливостью, а на моей памяти так и вообще заговоривший в первый раз, – а коли вы, вашбродь, помрёте, будет лучше.

Мы воззрились на денщика круглыми глазами, а тот поставил сапоги Озоровского в угол и ушёл в свою каморку.

– Слушай, Паша, – сказал я Озоровского, – а как зовут-то твоего денщика?

– Васильич, – ответил тот, – а что?

– Да так, просто интересно.

Я вернулся к реальности, когда полковые трубы пропели построение. Мы стояли на левом фланге и, согласно плану баталии, разработанному нашим командиром и полковником Толстым, должны были форсировать реку Казанку и немедленно, не дожидаясь пехоты, атаковать пугачёвцев. На башкир и татар не отвлекаться, ими займётся наша лёгкая кавалерия, а бить правофланговых рабоче-крестьян. Я пригляделся к нашим будущим противникам и был сильно удивлён их внешнему виду.

– Слушай, Ирашин, – обратил моё внимание на них Озоровский, – они, что это, гренадерами заделались?

Действительно, головы солдат правого фланга пугачёвской армии вместо картузов украшали высокие колпаки с медными налобниками, шапки-гренадерки, или же митры. Они как-то не сочетались с зелёными рубахами солдат.

– Вроде того, – кивнул я, тут же пожалев об этом, под черепом словно шарики свинцовые перекатывались, стукаясь друг о друга, они взрывались болью. – Раз на правом фланге поставлены.

– Послушай, Ирашин, – подъехал к нам ротмистр Коренин, – ты зря меня послушался. Ещё не поздно в госпиталь вернуться, сделаем вид, что ты оттуда и не сбегал.

– Я в порядке, – стиснул зубы я.

– Ирашин, ты себя-то видел? – вздохнул ротмистр. Похоже, он жалел, что подал мне идею сбежать из госпиталя.

Видел я себя, видел. И зря, надо сказать. Зрелище я представлял собой воистину душераздирающее. Лицо обтянуто – ну чистый череп с пиратского флага – глаза запали, на губах следы крови, как у чахоточного, рядом с ушами тёмный дорожки, из-за контузии у меня иногда шла кровь из ушей. Мундир болтается, как на вешалке, хоть и собрат складками на поясе за спиной. Вот такой вид имел я перед боем. Оставалось усмехаться про себя шутке Озоровского.

– Ну, ты, Ирашин, – сказал он, когда понял, что меня не отговорить от идеи идти в бой, – перепугаешь всех пугачёвцев одним только видом своим.

– И то хорошо, – пожал тогда я плечами.

Снова запели трубы – и кавалерия двинулась к пологому берегу Казанки под грохот артиллерии и свист ядер. И вот что странно, этот грохот, что может, кажется, и мёртвого из могилы поднять, меня ничуть не беспокоил. Я как будто спал наяву, не смотря на этот концерт для «единорога» с оркестром из орудий меньшего калибра. Но стоило прозвучать трубам, как сонливость мою будто ветром сдуло. Я тронул коня шпорами, чтобы тот перешёл с быстрого шага на рысь – из-за сильно пораненных ног облегчаться было сложновато, а потому я был рад тому, что мы быстро перешли на галоп. Я встал на стременах, чтобы не мешать коню, сильно ссутулившись, как обычно, а то ведь так и шальную пулю словить недолго. По нам уже вовсю палили казаки из стрелковых цепей, выставленных на самом краю крутого берега Казанки. Но берег этот был не столь крут, как у Ая, штурмовать его не придётся.

Мы пролетели речку, обмелевшую по случаю довольно жаркого лета, кони наши легко взлетели на берег и мы, сметя бегущих казаков из стрелковых цепей, врезались в стройное каре пугачёвских гренадер. Те не успели дать по нам залпа, да, похоже, и не собирались этого делать. И закипела жестокая рукопашная схватка.

– Холод! – кричал Михельсон. – Холод! Отрезай их от остальных! Окружай их! – Под «ними» премьер-майор понимал тех самых гренадер.

На сей раз я не чувствовал себя заводной игрушкой. Нет! Я был человеком, как нельзя острей я сейчас ощущал это. Ноги обратились в сплошную боль, я уже не чувствовал, как в них врезаются штыки, изрывая мои лосины с сапогами, да и сами ноги в клочья. Не обращая на это внимания, я раз за разом вставал на стременах, чтобы обрушить палаш на голову или плечи гренадера. Я сбивал их на землю конём, пытался затоптать, одуревший от запаха крови и злобы, разлитой в