Фантастика 2026-17 - Максим Мамаев

– Мать тоже не вечная.

– А потом ты, государь, ее заменишь. А боярышня Аксинья глупа да податлива, будет детей рожать да покрова расшивать, ей большего и не надобно. Чернавок гонять да мужа ждать.

– Это верно. Откуда Любава знала, что Устинья упадет так-то?

– Про то не ведаю, государь. Может, договорилась она с боярышней, может, еще чего, могла она. А мне так объяснила, что никогда бы Феденька не согласился на замену, вот и пришлось хитростью взять. И тебе она признаться не могла, ты вранье не одобряешь, а как раскрыл бы ты замысел ее, так второй раз не получилось бы уже.

Борис подумал зло, что так ему и Любава скажет, слово в слово. И не отмолвишь ведь!

– Не получилось бы, это верно. Хорошо, Макарий, когда венчать этих двоих можно?

– Так через три дня, государь, и повенчаем, как до2лжно.

– Вот и ладно. От меня подарок жди хороший.

– Благодарствую, государь. А все ж ты тоже о женитьбе подумай. Покамест боярышни во дворце, их и задержать можно?

Борис брови поднял, а потом и улыбнулся:

– И то верно. Распорядись, чтобы без моего приказа никого не трогали, по домам не отсылали. Еще один отбор объявлять не будем, не надобно, а потихоньку я со всеми оставшимися боярышнями переговорю, а там и с отцами их.

– Как прикажешь, государь, так и будет.

Макарий улыбнулся довольно.

Мудрый он все-таки… и взгляды Бориса в сторону Устиньи давненько заприметил. Оно, конечно… невеста младшего брата. Нехорошо так-то.

Но ежели девушка обоим в душу запала?

И ежели самому себе признаться, то царица из нее куда как лучше получится, чем царевна. Умная она, боярышня Устинья, решительная, спокойная, и держать себя умеет, и говорит с достоинством.

Для царя она куда как лучше подойдет, чем любая другая.

Макарий, конечно, семье своей был предан, как без того. И родных любил, нельзя ж в себе все мирское вовсе убить, не получается так-то. Но ежели для Россы лучше так, как сложилось? И довольны все?

И Любава с Платоном довольны, и Фёдор доволен будет, когда поймет, и Борису с Устиньей хорошо будет. Надобно царю еще сказать, чтобы он Фёдора куда отослал подальше, когда жениться надумает на Устинье. А то неладно так-то будет.

Натворит еще Федька дел нехороших… лучше пусть едет в Козельск или Орловск, губернатором там. И Любаву с собой заберет.

Так-то оно всем лучше будет, да и патриарху бы от таких родственничков подальше – тоже неплохо.

И Макарий, хитро улыбаясь, отправился распоряжаться.

* * *

– Маменька, это что за … и …?!

Фёдор своих чувств и вовсе не сдерживал. Полетела в дальний угол ваза безвкусная, полетела за ней табуретка…

– А ну-ка, довольно мои покои крушить! Сядь и послушай.

Таким тоном Любава слона на марше остановила бы, не то что сы́ночку любимого. Фёдор и остановился как вкопанный, только глазами вращал, что тот слон, да дышал шумно.

Любава его оглядела, кивнула сама себе.

– Ты боярышню Устинью хотел? Так получишь ты ее! Вскоре после свадьбы и получишь!

– Как?

– Аксинье прикажешь сестру при себе оставить, для услужения. Она тебе покорится, она вообще слова поперек не скажет. Не то поучишь ее плеткой, как положено.

Фёдор кивнул. Теперь он мать куда как внимательнее слушал.

– А потом… пару раз в углу прижмешь али просто прикажешь к себе явиться – кто тебе хоть слово поперек скажет?

– А сейчас? Сегодня?

– Только опосля свадьбы, вот как Аксинья затяжелеет.

– Почему?!

– Потому как от твоих забав дети бывают, Феденька. Нехорошо будет, когда законный наследник позже ублюдка родится.

Фёдор головой помотал… дошло.

– А боярин Заболоцкий не возразит ли?

– Найду я что ему предложить. Женись на Аксинье – обеих сестер получишь. Понял?

Фёдор к матушке подошел, обнял, поцеловал.

– Маменька… люблю тебя!

– То-то же…

Любава слезинку вытерла кончиком платка, сыну улыбнулась.

– Вырос ты у меня, Феденька, скоро внуков мне подаришь.

– Постараюсь, матушка.

– Только сначала с законной женой постарайся, а потом уж и с Устиньей. Глядишь, и вовсе ее в палатах оставишь, будет жить на твоей милости, слова не пикнет.

Фёдор закивал.

Явно его такая перспектива вдохновляла. Любава сына по голове погладила.

Сколько ж она для него перенесла, сколько сделала… чуть-чуть еще, и все хорошо будет. Вот она, сильная кровь, и дети у Феденьки будут, здоровые… а Аксинья или там Устинья…

Какая ей разница, что с бабами этими будет?

Пусть хоть подохнут обе, ей оно безразлично! У нее Феденька есть, сыночек родненький, о нем она и заботиться будет. А эти…

Сами встретились?

Сами и виноватые…

* * *

Устя не успела вещи в сундук сложить, потаенная дверца скрипнула.

Обернулась девушка, заулыбалась.

– Боренька!

– Устёна!

Царь к ней шагнул, за руки взял.

– Устёна, милая, ты здорова ли?

– Теперь здорова, Боря. Теперь хорошо все.

– Ты с мачехой моей договорилась? Она тебе что пообещала?

В миг единый Устя посерьезнела, руки высвободила.

– Боря… сядь, прошу тебя. Послушай. Плохо все очень.

– Что – плохо, Устёна? Мне кажется, так все очень хорошо даже. Пусть Федька на сестре твоей женится, лишь бы не на тебе.

– Женится, – невесело Устинья усмехнулась. – Другое плохо, Боренька. Не сама я упала, не своей волей, Аксинья, дурочка маленькая, мне в косу жемчуг вплела, не простой, заговоренный. Паука того помнишь?

Борис только кивнул. Вмиг хорошее настроение как тряпкой стерло.

Помнил ли?

В другое время и не поверил бы, и не задумался. А вот так, когда аркан с него сняли, когда сам паука видел, когда горело сушеное чудовище, а его аж трясло…

Запомнишь после такого. И во все поверишь.

– Ты сказать хочешь…

– Хочу, Боря. Царица Любава из рода Захарьиных. А брат ее, боярин Данила, черным баловался, мать ее ведьмой книжной была, и книга черная ее сохранилась. Если согласишься, бабушка моя покажет, где у него комната была потаенная, а там… лежит она там, хозяев ждет. За такое в иноземщине казнь без рассуждений, да и у нас не порадуешься, когда монастырем отделаешься – счастлив будешь.

– Так…

– Боярина нет, а жемчуг есть. А от царицы вдовой черным не несет, но что-то на ней есть. Сама я и половины не понимаю… Добряне бы ее показать, да нельзя той из рощи выходить. Бабушку попросить посмотреть?

– Попроси.

– Ей во дворец хода нет. Волхва она, когда патриарх узнает – худо