Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Думаю, да, — голос его был твёрд, решителен, словно за этим словом стояла вся его сила.

— Думаешь, после этого они перестанут считать меня обузой? — тихо спросила Кира, едва заметно сжав платок на коленях.

Он резко обернулся к ней, в глазах вспыхнуло что‑то острое, почти злое.

— Хватит!

— Что?

— Эти слова. «Обузой». Кто вложил их тебе в голову? — голос его стал глухим, тяжёлым.

— Не нужно, — ответила Кира, слабо покачав головой. — Я всё слышала.

— Ты слышала, но не поняла, — упрямо бросил Владимир, будто надеялся переубедить её одной силой воли.

— А что тут понимать? — сказала она. — Они хотят, чтобы ты взял другую.

— Пусть хотят, — огрызнулся он. — Пусть мечтают.

— А если ты сам захочешь?

Он подошёл ближе, почти вплотную, так что между ними не осталось и шага. Его рука дёрнулась, будто он хотел коснуться её плеча, но замер на полпути, и в этом движении было больше тревоги, чем силы.

Владимир смотрел на неё так, будто искал в её лице ответ, которого нигде не находил. Тени от огня качались по стенам, а между ними дрожала тишина — тяжёлая, настойчивая, как снежная темень за окнами.

— С чего ты это взяла?

— С того, что они не остановятся, — ответила Кира спокойно, глядя ему в глаза. — И ты не железный.

— Железный, — глухо бросил он, почти упрямо, будто только этим словом мог удержать себя от срыва. — Пока надо.

Кира не отвела взгляда, наблюдала за ним внимательно. В этот момент, когда он обернулся к ней, она заметила, как дрожат его руки, хотя он пытался спрятать это за суровостью.

— Ты злишься, — сказала она тихо, будто констатируя очевидное.

— Да, — коротко подтвердил Владимир. В его голосе осталась только злость и усталость, всё остальное вытиснилось наружу.

— Зря, — заметила Кира, чуть пожав плечами.

— Не зря, — резко возразил он, сжав кулаки, будто собирался держать удар, если тот придёт от неё. — Они хотели выставить тебя.

— Меня? — Она усмехнулась чуть криво. — Нет, они хотели себя показать. Кто ближе к князю, кто хитрее, кто сумеет подловить на слове.

— А я им сказал, кто ближе, — заявил Владимир с вызовом, в голосе его прозвучал ледяной металл.

— Зачем?

— Потому что они забыли, — коротко ответил он. Взгляд стал тяжёлым, почти тёмным, он смотрел куда-то мимо неё, словно видел не её, а их — целую череду, длинную, упрямую.

Она отвела взгляд к очагу, где огонь догорал, словно и сам не знал, стоит ли ему ещё держаться.

— Ты не должен был кричать, — тихо произнесла она, не обвиняя, а будто выдыхая боль.

— А как? Молчать?

— Да, — ответила Кира просто, будто это единственный выход.

— Не умею, — признался Владимир и опустился на скамью рядом, тяжело, будто плечи его стали вдвое тяжелее. Он потёр лицо ладонями, скрывая взгляд. В полутьме казалось, что он старше, чем был утром — старше не по годам, а по всему, что пришлось вынести за один только этот день.

Тишина сгустилась вокруг них, только в углу потрескивал огонь, а по стенам ползли длинные тени, напоминая о том, что ночь впереди будет долгой.

— Придётся научиться, — посоветовала она.

— Я, может, и грубо, но по-другому не умею, — выдохнул Владимир, плечи его снова напряглись, будто он был готов к бою. — Когда на тебя зубы точат, я не могу спокойно сидеть, смотреть, как ждут, когда ты оступишься.

— Они точат не на меня. На тебя, — спокойно возразила Кира, не поднимая глаз. — Ты для них — цель, я только повод.

— Всё одно, — жёстко отозвался он. — Через тебя — в меня. Через твою слабость — в мою. Через твой страх — в мою спину.

Кира замолчала, в комнате повисла тишина. Она осторожно провела рукой по колену, глядя на свои пальцы — тонкие, чужие, с обломанными ногтями. Потом, не сразу, проговорила:

— Они правы в одном. Один сын — это мало.

Владимир резко обернулся, взгляд его стал острым, будто кинжал.

— Опять ты за своё, — раздражённо бросил он. — Ты же знаешь, что это неважно!

— Я говорю правду, — тихо возразила Кира. — Я не могу лгать. Ты сам просил не лгать.

— Хватит об этом, — попросил он, голос стал натянутым, словно струна.

— Владимир… — начала она, чуть дрогнув.

— Я сказал — хватит! — резко перебил он, и в его голосе прозвучало столько боли, что даже стены будто отшатнулись.

Он ударил кулаком по лавке — не сильно, но звук был резким, хрустким, прошёл по комнате, как молния. Воздух сжался, стал холоднее.

Кира вздрогнула, но осталась сидеть на месте.

— Вот, — сказал он тише, голос у него сломался. — Вот почему я кричал. Потому что вы все… все лезете туда, где больно.

— Я не лезу, — сказала она, и голос её был ровным, почти спокойным, только губы побелели. — Я там живу.

Он замолчал, отвернулся, и в этом молчании было что-то окончательное — как тень, скользящая по стене.

— Прости, — добавила Кира, уже тише. — Просто… они ведь не ошибаются. Я больше не смогу.

— Замолчи, — почти шёпотом попросил он, не оборачиваясь. — Не говори это.

— Почему?

— Потому что, если ты скажешь, я поверю, — тихо ответил Владимир, и в этом признании прозвучало бессилие.

— А если это правда?

Он медленно встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном раскинулся Волхов — тёмный, ледяной, неподвижный, отражающий мрак неба и тени безмолвной зимней ночи. Снег шёл медленно, ложился на воду, растворялся в темноте. В комнате стало так тихо, что слышно было только, как треснула последняя головёшка в очаге.

— Тогда… — он замолчал на полуслове, сжал губы, будто слова застряли где-то в горле. — Тогда всё равно.

— Что «всё равно»?

— Ты — моя жена. Всё, — ответил Владимир твёрдо, будто ставил печать, за которую нельзя было выйти.

Она покачала головой — медленно, устало.

— Пока да, — сказала она негромко.