Фантастика 2026-17 - Максим Мамаев

class="p1">Или есть еще кто-то другой? Другой, Устиньей не найденный… надобно Добряну просить, пусть раскопают, что смогут, про ведьму, на Россу прибывшую да род Захарьиных со свету сжившую.

Одна ли она была, а может, и еще кто?

Откуда она взялась, такая-то?

Сколько на Любаву боярышня смотрела, но не тянет от царицы черным сильно! А ведь ворожить она должна постоянно. Вот по пальцам и посчитать за время смотрин…

Боярышня Утятьева Фёдора к себе пригласила, водой напоила, а у него припадок случился. Тогда Устинья и не поняла, от чего помогала, потом сообразила.

Зелье ему дали, приворотное, и готовила то зелье сильная ведьма. Непростая, уж всяко. Любава? А где она его готовить будет? Чай, в палатах царских ведьмин котел не стоит, не побулькивает, Устинья б его и в подвалах, и в ходах тайных почуяла. Ан – нет его!

В город выходить, там что-то делать?

Можно бы, да сложностей много будет.

Итак, Анфиса и зелье приворотное. На Марфе порча. Вивею и считать не надобно, та сама дура гольная, сама яд добыла, сама и попалась, сама теперь в монастырь отправится. На Устинью жемчуг, заговоренный на Фёдора, тоже не с неба свалился.

Три случая за время отбора, а сколько еще было? Сколько будет потом?

Есть ведьма, еще как есть, да где-то в другом месте, где не видно ее и не слышно, а она своим черным делом занимается.

А ежели так подумать, Ирина Захарьина… пусть Ирина будет, непривычно россам имя Инесса, откуда взялась она? Одна ли она была в семье, а может, сестра у нее была? Брат?

Черной книге то безразлично, женщина ли, мужчина, ей кровь важна. Так-то ей и Фёдор овладеть сможет.

Дверь стукнула, Устя обернулась.

Вот ведь… помяни черта, и серой запахнет! Стоит Фёдор, на нее смотрит жадно.

– Устенька!

Устя глазами поискала что потяжелее, на столе блюдо серебряное с яблоками заметила, к нему поближе придвинулась.

Ежели что…

Получит царевич по головушке со всем Устиньиным уважением. Даже дважды.

– Чего тебе, царевич? Со свадьбой поздравить? Так поздравляю, рада я за тебя, и за сестру рада, счастья вам да деток здоровых побольше.

Фёдор иронии не распознал, яда в словах Устиньи не почуял, вспыхнул от гнева.

– Не надобна мне Аксинья! Ты мне нужна, понимаешь?! Ты!

Устя только плечом повела.

– Уж прости, царевич, а только ты на Аксинье женишься. Сам так выбрал, сам и радуйся.

Фёдор Устинье в глаза заглянул просительно:

– Обижаешься? Устенька, да не думай ты об этой дурочке! Неважна она! Жениться придется мне, так уж мать договорилась, а только тебя я одну любить буду! Что мы – хуже франконов да лембергов? У их королей жена – брак династический, а по любви завсегда фаворитки были, и весили они куда как поболее королев, и к их словам прислушивались…

– Ты мне, царевич, блуд предлагаешь, правильно поняла я?

Был бы Фёдор поумнее, он бы и глаза заметил сощуренные, и ухмылку злую, и руку, к голику[92] протянутую.

Фёдор не заметил, оскорбился даже: экие вы, бабы, непонятливые!

– Я тебе не блуд предлагаю, а любовь свою! Ты мне ближе жены любой будешь!

А вот веником его никогда не били. Как еще Устинья глаза ему не выстегнула, разъярилась боярышня знатно, заорала на весь терем:

– Любовь, значит?! На сестре моей жениться, меня в постель таскать?! Чтобы я и ее предавала?! Чтобы дети мои ублюдками были?!

А голиком-то больно. Он же без листьев, прутья что розги… Фёдор и ахнуть не успел, как в коридор выскочил, ноги умнее головы оказались. Лучше у бабы, когда она в таком настроении, на дороге не стоять – прикопает. Может и голиком, а может и за лопатой сходить, не поленится.

Голик ему вслед полетел, ожег больно.

– Хоть ты и царевич, а только не обессудь – в следующий раз голову отверну!

И верилось!

Ой как верилось!

А вот мстить и ругаться все равно не хотелось, восхищаться разве что!

Какая женщина!

Ах, какая потрясающая женщина!

Точно его будет! Не злилась бы она так, когда б не ревновала, а она и злится, и ревнует, и всяко…

Фёдор почти и не обиделся даже.

Хороша!

* * *

А по снегу летел бодро и весело санный обоз.

Летел в Россу, вез с собой купленные Истерманом вещи, книги вез, коллекции разные, мощи вез…

И никому не ведомо было, что ехала в санях на Россу смерть. Тихая, страшная, такая, что стоит лишь коснуться одного из предметов – и вырвется она наружу, и пойдет гулять, выкашивая города и села, и не будет от нее спасения.

Волхвы помогли бы, да ведь и волхвы не всесильны! И они везде не поспеют, всем и сразу-то не помогут…

Истерману – что?

Он свое черное дело сделал да и остался в Джермане, еще чего прикупить да, как реки вскроются, тоже на Россу отправить. Деньги есть у него, куда торопиться? Надобно лучшее отобрать, да поторговаться, да по стране поездить…

Истерман планировал на Россу приехать, когда уйдет смерть. Сама она уходит. Сама вспыхивает, сама исчезает, так-то.

Он подождет.

И Орден подождет.

И ведьма…

У всех были свои планы. А в палатах царских к свадьбе спешно готовились, и плелось кружево судьбы, и постукивали коклюшки все чаще, все звонче.

Сидела у окна Устинья, дочь боярская, на снег смотрела.

Три дня уже осталось ей продержаться, три дня всего, да не о том она думала.

Сидела, смотрела на снег – и чуялось ей недоброе вдалеке, да вот беда – не обучена она, понять своих ощущений не могла…

И Велигнев чуял.

Знал, что наползает на Россу что-то страшное, и готовился как мог. Помощь послал, весточку подал, клич среди своих кинул…

Оставалось ждать совсем недолго, еще и снег потаять не успеет, как начнется.

Пусть открывается враг, пусть приходят. Велигнев был готов и к бою, и к смерти. А готов ли к ней враг? Волхв обязательно проверит.

И шелестела листва в роще Живы, и сидела на пне Добряна, о своем думала. Вначале, когда услышала она известия из палат государевых, не поверила ушам своим. Потом уж Агафья примчалась, успокоила ее.

А все одно Добряне страшно было.

Она тоже неладное чуяла, только не знала, откуда угроза придет.

Наверное, счастлива была только царица Любава. Ее-то все устраивало, она и сына женит удачно, и Борис покамест жениться не собирается, есть у нее время.

Планы – были.

А вот времени