"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Что?

— Квасу, говорю. С хреном.

Она взяла кружку обеими руками, отпила и закашлялась.

— Господи, что это?

— Мать делает.

— Это ж не квас, это… — Людка вытерла глаза. — Это ужас какой-то.

— Хороший квас.

— Ужасный квас!

Она смеялась, и от этого у неё стало нормальное лицо, и она наконец отлепилась от двери и села на лавку — на другой конец, аккуратно, положив пиджак себе на колени, как в автобусе.

Пар выходил из мойки через щель под дверью и стоял в предбаннике полосой.

— Жарко у вас.

— Так баня.

— У нас холоднее. У нас батя ещё делал, дед то есть, там потолок высокий, всё вверх уходит. — Она поболтала ногой. — Мамка говорит, перекладывать надо.

Мы помолчали.

Я смотрел на неё сбоку.

Двадцать лет. Волосы после дня работы собраны кое-как, на шее прилипла прядь, ключицы в вырезе платья, и на этих ключицах капли — не пота, а пара, осевшего из воздуха.

Мне шестьдесят восемь лет, и я умер у собственного склада.

Стыдно почему-то не было. Было изумление, тихое и бестолковое, как у человека, которому дали подержать чужое.

— Ты чего смотришь?

— Ничего.

— Ты странно смотришь. Ты всегда странно смотришь. — Она отвернулась. — Я из-за этого первый раз и…

— Что первый раз?

— Ничего.

Я взял у неё пиджак и положил на полку.

Она не шевелилась.

Я сел обратно — ближе, — и она всё равно не шевелилась, только дышала часто и мелко, и я взял её руку и повернул ладонью вверх. Ладонь была тёплая и в мелких порезах от ящиков.

— Люд.

— Что.

— Ты скажи, если не надо.

Она молчала долго.

— Надо, — выговорила она наконец, и голос у неё сел совсем.

От неё пахло мылом и улицей, а от меня — веником и дымом, и она сначала охнула от того, какой я горячий, и засмеялась, и я поймал этот смех губами, и он у неё оборвался на середине.

Полотенце сползло куда-то на пол.

Скамейка была узкая, и мы её чуть не опрокинули, и Людка сказала «тише ты» — и тут же сама уронила бидон с квасом, который покатился по полу и загремел на весь огород.

Она замерла.

— Мамка твоя…

— Она у Кузнецовых.

— А если…

— Люд.

Она ткнулась мне лбом в шею, и я почувствовал, как она перестала слушать всё остальное.

В окошке стемнело совсем.

Потом мы лежали на лавке валетом, потому что иначе на этой лавке было никак, и Людка держала ноги у меня на груди, и я держал её за щиколотку, и мы оба молчали.

Где-то у Кузнецовых бабы допели и начали заново.

— Слышно, — сказала Людка в потолок.

— Слышно.

— Твоя мамка поёт?

— Моя мамка первая и поёт.

Она фыркнула.

Потом села, стала искать в темноте платье и нашла его, разумеется, мокрым — оно упало в лужу у бочки.

— Ой.

— Возьми моё что-нибудь.

— Домой в твоём? Ты дурак?

Она отжала платье, надела прямо мокрым, поёжилась и стала заплетать волосы, глядя в чёрное окошко как в зеркало.

— Петь.

— М.

— Я восьмого еду.

Я поднял голову.

— Так июнь только.

— Восьмого. Курсы с десятого. — Она возилась с волосами, и голос у неё был обыкновенный, только слишком обыкновенный. — Клавдия уже приказ подписала.

Я сел.

Считать было нечего — я и так посчитал. Девять дней.

— Провожу.

— Автобус в шесть утра.

— Провожу.

Людка дозаплела косу и обернулась.

Она стояла в мокром платье, босая, с косой через плечо, и смотрела на меня очень внимательно, и я знал, что она хочет спросить то же самое, что уже спрашивала в поле, и знал, что не спросит.

— Не сиди тут, простынешь, — сказала она и вышла.

Я потом ещё сидел в темноте, слушал, как она идёт по доске через огород — она наступила мимо и тихо сказала «чёрт», — и как хлопнула калитка.

Бидон валялся посреди предбанника.

Я его поднял. Квас вытек весь.

В воскресенье я был в конторе без десяти девять.

Контора в выходной стоит пустая и оттого кажется больше. Пахло мастикой и пылью, в коридоре кто-то оставил ведро с тряпкой, и на двери бухгалтерии висел замок.

Лапин был у себя. Он сидел без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе у него лежала карта — большая, склеенная из четырёх листов, вся в карандаше.

— Пришёл. — Он не поднял головы. — Садись сюда, оттуда не увидишь.

Я обошёл стол.

Карта была нашего хозяйства: поля, обведённые контурами, с номерами и цифрами внутри. Поверх карандашом шли пометки — стрелки, штриховка, какие-то буквы.

— Это что за буквы?

— Предшественник. — Лапин постучал пальцем. — Вот