"Шолох". Компиляция. Книги 1-7 - Антонина Крейн

На полу вокруг застывшей танцовщицы появилось нежно-голубое кольцо, эдакий спортивный обруч. Обруч пополз наверх. Мы все внимательно следили за цветом – переменись он, это обнаружило бы болезнь.

Обруч спокойно поднимался. Но на уровне груди гостьи он вдруг затормозил, тревожно замигал, потом окрасился в красный.

– Это еще ничего не значит, – покачал головой Дахху. – Возможно, у госпожи Кары просто больное сердце… Сейчас заклинание определит причину и начнет лечение.

Красный обруч и впрямь заволновался, пошел рябью. Вдруг тело Кары стало прозрачным: мы увидели ее белый скелет и слабые очертания здоровых внутренних органов. Ярким выделялось лишь два объекта справа от сердца: золотая искра, полыхающая, пламенеющая, и странная черная клякса сбоку. От этой кляксы куда-то вовне убегали две тонкие черные нитки. Совсем вовне, прочь от тела, как паутина от паука. Куда именно они убегали – мы не знали, потому что нитки переставали быть видимы, едва выходили за пределы лекарского обруча.

Мы подались вперед, вглядываясь.

– Вот и Пустота, – задумчиво пробормотала я.

Лекарское заклинание подготовилось к нападению на чужой, больной объект. Оно тонкими кружевами потянулось к Пустоте, готовясь к лечению… Черная клякса вздрогнула, как разбуженная, и начала страшно вибрировать, сжимаясь и разжимаясь.

Тело Кары задрожало. Мелкая дрожь почти мгновенно превратилась в страшную судорогу.

– Что такое? – вскрикнул Дахху, срываясь с места и отпуская просвечивающее заклинание. Я от неожиданности потеряла связь с золотой сетью – та бесшумно осыпалась.

Дахху не успел добежать до гостьи…

Стоявшая спиной к нам танцовщица посерела и скукожилась, будто фрукт, забытый на солнце. Потом Кара рухнула на пол.

– Кара? – Дахху упал рядом с девушкой на колени.

– Не трогай! – хором взвыли мы с Анте Давьером, но друг уже перевернул тело девушки.

Безжизненное тело. Высохшее, как у мумии.

– Она что, умерла? – хрипло спросила Кадия и прижала ладонь ко рту.

Я хотела ответить, но слова почему-то не находились. Странная слабость навалилась сверху и сзади, колени начали дрожать, а шум крови в сосудах оглушал.

В полной тишине Дахху размотал свой длинный полосатый шарф и молча положил его на лицо усопшей. Все мы замерли, понурив головы.

– Кажется, Пустоте не понравилось, что ее попробовали прогнать… – наконец промямлила я. На ватных ногах подошла к Дахху и на всякий случай схватила его за руку.

Все еще чист.

– Вот теперь это – враг. Открываем сезон охоты, – кивнул Полынь и, закатав рукава хламиды, двинулся к меловой доске.

Мы остались у тела.

Ошарашенные, обескураженные, захваченные стыдом.

Каминный жанр

Ничто так не лечит раненую душу, как теплый разговор.

Айреф из Дома Смеющихся, отец Дахху

Город готовился ко сну.

Ворочался с боку на бок на огромной перине леса, посвистывал опускающимися жалюзи магазинов, пофыркивал уставшими лошадьми. Город прикрывал глаза-витрины, кутался в одеяло тумана, сладко посапывал на речных волнах.

Я смотрела в высокое арочное окно танцевальной залы Анте и думала о том, как хорошо жить в нашей волшебной столице. И сколько людей каждый день борется за то, чтобы Шолох оставался Шолохом. И что раньше я принимала все это – всю эту благодать – как данность.

Помню, как негодовал магистр Орлин оттого, что мы с Кадией и Дахху засыпали на семинарах по Лесному управлению. «Жаворонок» Орлин считал эту дисциплину первостепенной и потому упорно ставил ее первым уроком. А мы, чьи ночи полнились хулиганскими вылазками в чащобу, не менее упорно клевали носом…

– Однажды придет ваш час! – Старый магистр супил кустистые брови и лихо перекидывал через плечо длинную седую бороду. – Вам придется сохранять наш город! Где бы ни работали, часть заботы ляжет на ваши плечи! А вы будете не подготовлены! Ты вообще слушаешь меня, Кадия из Дома Мчащихся?!

– Хр-р-р-р… – сладко причмокивала Кад, умостившая щеку на стопке нудных учебников.

Орлин только всплескивал руками и громко жаловался на нас своему коту по имени Банджо. Но и старого кошака не пробирало. Банджо, сидевший на подоконнике, низко мяукал и продолжал флегматично вылизывать свои причиндалы.

И вот…

Наша смена подоспела. Сегодня. Сейчас.

И, я боюсь, мы начали погано – учитывая тело Кары у дверей.

Но в битве против Пустоты мы были не одни.

– Помните, от кляксы тянулись две нити? Думаю, это что-то вроде пуповины. – Полынь приколол на доску еще одну яркую бумажку.

Не прошло и часа со смерти танцовщицы, а у Ловчего вместо доски уже получилась радужная тернасская пиньята: махровое безобразие из заметок, которых было так много, что они рядами наползали одна на другую.

Куратор нарисовал огромный знак вопроса в середине доски и постучал себя пальцем по подбородку:

– Возможно, эта пуповина связывает элементы Пустоты между собой. В конце концов, само собирательное название – «Пустота» – намекает на целостность твари.

– Здравая мысль, – кивнул Анте Давьер.

Маньяк сидел, забросив ногу на ногу, почему-то за роялем, и общался с Полынью активнее, чем все мы.

– И да. Вы заметили, как именно Пустота пульсировала перед тем, как убить Кару? – продолжал Ловчий, цепляя на доску еще бумажку. – Она сжималась и разжималась, но ее левая часть оставалась неподвижной. Тот, что был ближе к искре. Что, если… – Полынь эффектно развернулся на пятках и предположил: – Что, если Пустота боится искру?

Но торжественной паузы после его слов не случилось.

Ее разбил душный шепот, ползущий по залу, как чахлый плющ:

– Я ее убил. Я ее убил. Живого человека. Убил, – бормотал Дахху.

Друг сидел на блестящим лакированном полу, обхватив руками колени, и мерно раскачивался вперед-назад. Голая шея Смеющегося темнела шрамами. Дахху, обычно щепетильный на эту тему, сейчас и не думал поднять широкий ворот бежевого свитерка.

Последние полчаса я тщетно пыталась затормозить тот скорбный маятник, в который обратился мой друг. Приобнимала его так и эдак; говорила, что он не виноват; предлагала еду и воду. Выуживала, как фокусник, монетки из карманов. Притворно удивлялась и задавала отвлекающие вопросы («Надо же, какая старая чеканка, не посмотришь, может, редкость?»).

В общем, я по списку вычеркивала всю ту тысячу глупостей, которые считаются правильным и уместным утешением. Но Дахху не удостаивал меня вниманием.

Ни меня, ни Кадию, ни Андрис – хотя мы собрались вокруг него, как три добрые феечки-крестные. И копошились, копошились, взволнованно переглядывались: как же привести его в чувство? Исподволь я подумала, что «копошусь» не столько даже из-за Дахху, а чтобы самой отвлечься от мыслей о нашей ошибке…

– Йоу, лекарь, ну не горюй же! – Андрис поправила шапку Смеющегося, сползшую ему на