Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Из‑за стены донеслась неразборчивая возня: тяжёлые сапоги хрустели по ледяному насту, кто‑то буркнул что‑то злое сквозь зубы. Дверь сначала дёрнулась раз, потом другой, наконец с хриплым скрипом распахнулась — в комнату ворвался колючий холод, принесло с собой снежную крупу и свежий запах улицы.

На пороге стоял гонец — ни молодой, ни старый, но измотанный так, что возраст его невозможно было угадать. Лицо у него было серое, почти мышиное, губы растресканы, ресницы слиплись от инея, волосы прилипли к вискам. Весь он держался на каком‑то упрямстве, одной только силе, как будто шагни он ещё — и упадёт, не в силах больше держаться на ногах.

— Князь… Князь новгородский… Владимир… — выдавил он из себя хрипло, словно горло набито песком.

В горнице разом стихло всё: шум голосов сник, даже дыхание стало слышно. Кто‑то негромко кашлянул, ещё кто‑то поставил кубок, медленно, чтобы не звякнуть. Воздух густел, будто кто‑то опрокинул миску с горячим мёдом и все запахи стали приторнее, тяжелей.

Владимир не сдвинулся сразу с места, будто не веря своим ушам, как если бы услышал призрак из другой жизни. Затем резко поднялся, лавка под ним жалобно скрипнула, и лица у стола вытянулись.

— Говори, — бросил он коротко. — С кем ты? Откуда?

— С порогов… С низу, — гонец сглотнул, и Кира разглядела, как трясутся у него руки. — От людей, что вырвались.

— Где отец?

Голос Владимира прозвучал властно, но в нём прорезались не только приказ, но и дрожащая злоба, и что‑то беспокойное, что он едва удерживал внутри себя.

Гонец моргнул, будто пытался уйти от ответа, взгляд его метнулся к полу, потом снова вверх.

— Князь… Святослав… пал.

Слова его словно упали на стол, тяжёлые, как брошенная кость, и не разошлись эхом, а осели в тугом, липком молчании. За столом кто-то коротко ахнул, не по-женски, а грубо, по-мужски, сдавленным дыханием. Один из бояр поспешно перекрестился, тут же мельком огляделся, будто ловя — не увидел ли кто.

Владимир остолбенел, словно ему подрезали жилы, потом шагнул вперёд — медленно, как будто боялся, что пол под ногами вот-вот провалится.

— Ты врёшь. Повтори, — сказал он, голос его был напряжён, почти сорван.

— Пал… — гонец сглотнул, смотрел в пол, — Застава… печенеги… у порогов…

Голос его сначала дрогнул, но он упрямо повторил, не поднимая глаз.

— Кто сказал? Кто видел? — Владимир наклонился к нему так близко, что между их лицами оставалось меньше ладони.

— Видели… — выдохнул гонец, слова его звучали почти как молитва. — Кто с ним был… кто потом по кустам… по снегу… по льду…

Где-то на лавке вдруг резко поднялся варяг, перебивая его недоверчивым голосом:

— Там не снег. Там камень и вода. Что ты несёшь?

— Мне на берегу говорили, я… — гонец задёргался, голос его становился всё беспокойнее, — я не учёный. Я как сказали говорю. Порогов не прошли. Засада. Стрела… потом ближний бой. Их много было.

Он попытался огрызнуться, но, встретив взгляд Владимира, осёкся и съёжился.

— Сколько? — бросил кто-то из толпы, и в вопросе звучала сдавленная тревога.

— Да кто ж их считал… — гонец мотнул головой, будто стряхивая с висков страшное видение. — Как саранча. Печенеги, и ещё кто-то…

Воздух в горнице становился всё плотнее, даже лампы будто светили тусклее.

— И что — тело? — Владимир спросил глухо, голос его дрожал, за каждым словом пряталась сдерживаемая злость.

Гонец заколебался, взгляд его скользнул вниз, пальцы дрожали.

— Не дали вынести. Они… они забрали, — выдавил гонец, голос его сорвался, как треснувшая струна.

В горнице поднялся тревожный шорох — не разговор, а будто волна, прокатившаяся по рядам: кто-то беспокойно подался вперёд, другой, напротив, попятился, отстранился, словно опасаясь заразного дыхания беды.

— Забрали. И всё? — Владимир повторил, тон его был опасно ровным, сталью ложился в воздух.

Гонец опустил голову, сглотнул, быстро оглядел собравшихся, как будто искал хоть тень поддержки в чужих лицах.

— Говори до конца. Сейчас, — бросил Владимир так, что даже лампы дрогнули в своих светильниках, а воздух стал густым, тягучим.

— Говорят… хан ихний… или князь… велел сделать чашу. Из… из головы, — гонец дрогнул, подбородок его подёргивался, слова шли с трудом, будто через порог слёз.

В зале кто-то резко выдохнул, громко, как удар кулака по столу.

— Из черепа? — переспросил боярин, не столько удивляясь, сколько с отвращением, голос его был глухим, натянутым.

— Да. Сказали: обложили золотом, пьют из него на пирах. Чтобы сила перешла, — ответил гонец быстро, будто хотел выкинуть слова изо рта, чтобы они больше не звенели в ушах.

— Суеверные псы, — процедил варяг, стиснув зубы; презрение сочилось в каждом звуке.

— Это слух. Слух! — другой боярин выкрикнул почти отчаянно, пытаясь отделаться от чужой правды, как от липкой паутины.

— Я говорю, что говорят. Я не стоял у них над костром, — огрызнулся гонец, но голос его дрожал, и даже руки подрагивали у пояса.

Владимир медленно повернул голову в сторону того, кто осмелился крикнуть о слухах. Боярин сразу опустил глаза, втянув шею, словно хотел спрятаться за собственным воротником.

Кира стояла неподвижно, спина её прижалась к столбу, плечи застыли. Она вдруг почувствовала, как дыхание стало мелким, сжатым — это ощущение пришло сразу, без всякой подготовки. «Вот оно», — мелькнуло где-то на самом дне, коротко, как щелчок в пустоте. Она знала, что всё это произойдёт, знала давно, даже заранее готовилась, будто ещё до этой зимы. Но одно дело — знать, а совсем другое — услышать, как чужой голос режет воздух. Тело среагировало само, как если бы кто ударил её раскрытой ладонью прямо в грудь: внутри всё сжалось, холод прошёл по спине.

— Дальше. Кто в Киеве? — спросил Владимир, голос его был твёрдым, но тянул за собой тонкую, болезненную ноту.

Гонец, заметив перемену, будто облегчённо перевёл дух, стал говорить быстрее:

— Киев — Ярополк. Уже сел. Люди говорят, бояре его приняли, дружина вся там.

— Олег? — в голосе того, кто спросил, звенела поспешность, почти выкрик.

— Олег у древлян. Сел у них, — быстро бросил гонец, и в горнице вдруг началось волнение: кто-то заёрзал, кто-то зашептался с соседом.

Движение за столом стало другим — привычная, почти деловая возня, когда каждый пытается нащупать почву под ногами. В