"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ты уверен, что сможешь?

Владимир резко шагнул к нему, глядя в упор:

— Я не уверен ни в чём. Я уверен только, что если я сейчас сяду и начну «думать», меня сожрут.

В зале кто‑то нервно хмыкнул, другой опустил глаза, кто‑то перестал грызть хлеб.

— И ещё, — добавил Владимир, не повышая голоса, но в каждом слове была твёрдость камня. — Сегодня никто не пьёт до потери головы. Ясно?

— Это как… На пиру не пить? — буркнул варяг, в его голосе звучало недоверие, даже насмешка.

— Я сказал: никто, — повторил Владимир, и в голосе его была ледяная твёрдость. — Надо будет — я вас сам поить буду, по глотку, как детей.

Его слова вызвали короткий, злой смешок — не весёлый, а нервный, словно кто‑то пытался рассмеяться назло себе.

Кира почувствовала, как всё внутри у неё застыло. Не паника, не истерика, а холодная, режущая ясность: передышка кончилась. Теперь любая ошибка обернётся бедой не только для неё, но и для всех, кто здесь. Всё, что было до этого — разговоры, страхи, споры, — теперь оказалось позади.

Владимир снова посмотрел в её сторону — уже не спрашивал, не искал поддержки, а будто ставил её рядом с собой, на одну невидимую черту, даже если она стояла в тени, подальше от всех.

— Гонца накормить. И позовите ко мне воевод. Сейчас, — бросил он слуге, и голос его не терпел возражений.

— Прямо сейчас? — переспросил слуга, удивление выдало его с головой.

— Прямо сейчас, — повторил Владимир, и в его интонации было столько власти, что никто больше не посмел и рта открыть.

Кира медленно выдохнула, отступила к стене, чтобы не попасть под горячую руку в наступающей суете. Она знала: через час Владимир будет говорить о ладьях, о серебре, о людях, о клятвах. Обсуждать, как выстоять, сколько кому даст, кого за что спросит. И, рано или поздно, в этом разговоре всплывёт легенда о чаше — и тогда он обязательно сорвётся, потому что это была не просто смерть, а унижение, которое будут пересказывать многие зимы.

У двери уже стучали сапоги, шум в горнице изменился: теперь это был не пир и не торг, а преддверие битвы, тревожный, резкий. Всё дышало напряжением, и каждый шаг, каждое слово становилось весомее.

Часть 4. Братья. Глава 47. Наследники черепа

Свет в светлице был скудным — зимнее солнце с трудом пробивалось сквозь мутную слюду оконца, чертя по полу длинные, холодные полосы, словно размечая границы между днём и ночью. У очага тихо потрескивали угли, багряные искры лениво вспыхивали и тухли, тепло от них едва касалось подошв, не в силах прогнать ту особую настороженность, что вилась под потолком и висела в каждом углу.

Кира сидела на широкой лавке у стены, держала Братислава на руках. Мальчик спал, уткнувшись подбородком ей в ворот, губы его слабо шевелились, будто даже во сне он не отпускает материнскую грудь. Воздух был густой, чуть сладковатый от молока, с примесью дыма и шерсти; под всей этой домашней теплотой таилась тревога — такая, какая бывает только перед бурей, когда всё кажется спокойным, а внутри подступает немой страх.

Дверь скрипнула, впуская на мгновение тонкую полоску холода. Владимир вошёл быстро, не оглядываясь по сторонам, будто не желая замечать деталей. На нём была тяжёлая дорожная шуба, по подолу которой виднелись пятна свежей грязи, снег и песок. Он остановился, задержал взгляд на Кире и ребёнке, потом закрыл дверь за собой, снял перчатки — бросил их прямо на стол, как ненужную вещь.

— Спит? — спросил он тихо, голос был глухой, севший от долгой дороги.

— Спит. Только уснул, — отозвалась Кира, не поднимая глаз.

Владимир подошёл ближе, оперся на край лавки, несколько секунд просто смотрел на сына, затем протянул руку, осторожно коснулся его головы, будто проверяя, живой ли, тёплый ли.

— Я не разбудил? — спросил он, и на этот раз в голосе прозвучала едва уловимая забота.

— Нет, — коротко ответила Кира.

Он сел рядом, тяжело, положил перчатки на колени, ладонями накрыл их, будто не знал, куда девать руки. Плечи его начали медленно опускаться, но глаза оставались насторожёнными, цепкими — такими бывают глаза у тех, кто не верит в тишину, кто слышит сквозь стены чужие шаги.

— Я слышала. Люди шепчутся у ворот. Уже знают, — сказала Кира, смотря куда-то мимо него, будто слушая не его, а свой внутренний голос.

— Пусть знают. Лучше страх, чем слухи, — отозвался Владимир спокойно, но в словах его сквозила жесткая усталость.

Кира подняла на него глаза. Во взгляде её было что-то новое: ни страх, ни покорность, ни усталое примирение, а тихое ожидание неизбежного, то чувство, когда уже не надеешься, но всё равно держишься, не отводишь взгляда.

— Что теперь? — тихо спросила Кира, не отрывая руки от спины сына.

Владимир выдохнул, коротко, почти с усмешкой — в этом выдохе слышалась ирония усталого человека, который уже не удивляется ни беде, ни страху.

— Теперь живём, будто уже война, — сказал он, взгляд скользнул по комнате, задержался на оконце, где тусклый свет разбивался о сквозняк.

— А… она? — Кира спросила не сразу, словно боялась назвать войну прямо, будто слово само способно её приблизить.

— Она, — подтвердил Владимир, в голосе не было ни сомнения, ни надежды. — Ярополк не остановится.

Кира кивнула. Её пальцы мягко провели по спинке Братислава, он чуть вздрогнул, во сне всё ещё крепко уткнувшись в её шею. Пальцы у Киры дрожали — едва заметно, будто только она сама это ощущала.

— Я думала, хоть месяц дадут, — проговорила она, и голос был глухой, почти безнадежный.

— Не дадут, — Владимир покачал головой. — Я не дам им первым шагнуть.

Кира подняла на него взгляд — в глазах стояла усталость, но упрямства стало только больше.

— Ты уже решил?

— Да, — сказал Владимир, не отводя взгляда.

— И всё?

— Всё.

В комнате воцарилось молчание, только Братислав во сне вдруг тихо чихнул, и Кира аккуратно поправила на нём одеяльце, пригладила взлохмаченные волосы у виска, будто пыталась найти хоть что-то твёрдое в зыбком мире, чтобы удержаться.

Владимир смотрел на неё — взгляд стал мягче, но внезапно