"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Значит, всё, — проговорил боярин с тонкими губами, слова его были тихими, холодными, будто чётко отсечёнными ножом. — Покой кончился.

— Ты что, радуешься? — варяг резко бросил ему, голосом, полным недоверия и злобы.

— Я не радуюсь, я считаю. Мы в Новгороде. А они там сейчас делить будут, — ответил боярин, не повышая голоса, но в каждом слове чувствовался расчёт, словно он уже продумывал следующую партию.

— Делить? — Владимир усмехнулся, коротко, зло, как бьёт кулак по стене. — Они делить будут?

Он шагнул к столу, опёрся ладонями так резко, что кубок, стоявший перед ним, подпрыгнул и качнулся, разливая вино по доскам.

— Они сейчас резать будут. Резать. И вас тоже, — произнёс Владимир, голос его звучал глухо, но за этой ровностью чувствовалась жёсткость, будто слова вонзались прямо в плоть.

— Да кто нас тронет? Мы ж Новгород, — буркнул купец, выставляя вперёд подбородок, в голосе его сквозила бравада, но глаза мелькнули, как у человека, которому не по себе.

— Тронут все. Если я промолчу — тронут. Если не промолчу — тронут. Разница только в том, кто первый ляжет, — продолжал Владимир, и каждое слово было тяжёлым, как молот, стучащий по гвоздю.

Кто-то из-за стола попробовал вставить реплику, но Владимир повернул голову — быстрым, тяжёлым движением, и собеседник тут же притих, втянув голову в плечи.

— Ты уверен, что Святослав умер? — спросил старший боярин, осторожно, почти шёпотом, словно надеялся, что вопрос не разбудит беду. — Может, ранен… может, ушёл…

Гонец вздрогнул, будто получил пощёчину.

— Да что вы… Ушёл… Там не уйти, там камень и стрелы. Там… там мужики плакали, вы понимаете? Мужики. Я сам видел, как плакали.

Голос его сорвался на крик, грудь ходила ходуном.

— Ты видел? — резко поднял голову Владимир, глаза его стали узкими, почти злыми.

— Я видел тех, кто был рядом! — выкрикнул гонец, слова срывались с уст, как рваные тряпки. — Я видел их лица. Я видел кровь на ремнях. Они не выдумывают такое. Они… они сами как мёртвые.

В зале повисла гнетущая тишина, только дыхание у кого-то было слышно особенно отчётливо.

Владимир сжал губы, замолчал. Руки его дрожали, едва заметно, но Кира увидела — пальцы вцепились в стол так, словно он хотел продавить древесину. Несколько секунд он просто стоял, борясь с чем-то внутри.

— Куда ты шёл? Кто тебя послал? — спросил он наконец, и теперь его голос звучал спокойнее, но под этим спокойствием таился скрытый нож.

— Воевода послал. Сказал: к Владимиру, быстро. Всё сказать. Сказать про Киев, про Олега, про пороги…

Гонец едва держался на ногах, голос его трясся от усталости и пережитого.

— И про чашу? — коротко бросил Владимир, ледяным, колким тоном.

Гонец опустил глаза, плечи его поникли.

— Сказал: пусть знает. Это… это пощёчина роду, — выдохнул гонец, запинаясь, будто слова эти резали его изнутри.

— Ладно. Ешь. Пей. Отогрейся. Потом расскажешь заново. По шагам. С кем шли, где стали, кто видел последних, — Владимир говорил глухо, будто камень проглотил. В голосе была тяжесть, но ни намёка на колебание.

— Я сейчас могу… — начал гонец, но было видно: сил у него не осталось, он цеплялся за край стола, как утопающий.

— Потом, — отрезал Владимир, и прозвучало это так, что спорить не решился бы даже самый упрямый. — Сейчас ты упадёшь и сдохнешь, мне от этого будет мало толку.

Слуги подхватили гонца под локти, потащили к лавке у стены. Он не сопротивлялся, только всё оборачивался, следил за Владимиром, будто ждал, что его вот‑вот покарают за страшную весть.

В зале снова зашуршали голоса, сперва глухо, потом всё смелее. Одни шептались, другие спорили. Вопросы сыпались, как горох по полу: кто‑то спросил с тревогой, едва сдерживая дрожь:

— Теперь‑то что? Что делать будем?

— Письма. Сразу письма, — бросил другой, сухо, по‑деловому.

— Кому?

— Всем. В Киев. К Олегу. Узнать, что думают.

— А что тут узнавать? Они друг друга грызть будут, — проворчал варяг, даже не пытаясь скрыть презрения.

— Молчи. Не при всяких так, — шикнул боярин, и в голосе его скользнуло предупреждение.

Владимир стоял, не двигаясь, и от его молчания становилось неуютно — не было крика, не было приказа, но в этой тишине чувствовалась угроза. Каждый взгляд скользил по нему и тут же прятался, будто от яркого света.

Кира вдруг ощутила — он ищет её глазами. Она подняла голову, медленно, с внутренним усилием, и их взгляды встретились сквозь дым светильников, через шум и толкотню. Он смотрел прямо, твёрдо, без мольбы, без призыва, без желания услышать от неё совет. Просто смотрел — в этом взгляде жил вопрос: «Ты знала?».

Она не отвела глаз и не кивнула. Она просто выдержала этот взгляд. Внутри коротко и безнадёжно произнеслось: «Да». И в тот же миг стало ясно — начинается то, чего она так боялась, то, что страшно было даже назвать вслух.

— Довольно, — сказал Владимир, голос его взвился над шумом, и в горнице тут же стало тише, словно кто‑то одним движением задушил свечу.

— Слушайте меня, — он обвёл мужей взглядом, не спеша, холодно, глаза его были ледяными, как зимний Волхов. — Кто сейчас начнёт бегать с языком — тому язык и вырву. Кто начнёт торговаться, кому к кому лечь — того к стене поставлю. Я не шучу.

— Князь, да что ты… — начал кто‑то, но Владимир перебил, не давая ни малейшего простора для спора:

— Я сказал: слушайте.

Он вдохнул, заметно, шумно, грудь его поднялась. Затем выдохнул, бросил в зал:

— Отец умер. Это правда. Киев у Ярополка. Олег у древлян. Дальше будет война, хотите вы или нет. У Новгорода будет выбор: или со мной, или под кем-то. Под кем-то — это значит, вас завтра поставят на колени и будут решать, кому сколько серебра, кому сколько земли, кому сколько свободы.

— А если с тобой? — спросил боярин, осторожно, голос его едва не дрожал.

— Тогда будет тяжело, — ответил Владимир твёрдо, как присягу, — но вы будете стоять.

Наступила короткая, густая пауза. Никто не решился заговорить первым, тишина затягивалась, словно дыра во дворе. Только