"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир стоял на крепостной стене, ладонью опирался о холодный, влажный камень. Шапку он снял, волосы трепал ветер, забрасывал их на лоб, по щеке полоснула снежная крупа, колкая, как соль. Он стоял недвижимо, смотрел вниз: огни внизу казались неясными, словно кто-то небрежно раскидал угли по сырому снегу; редкие люди, завернувшись в шерстяные плащи, спешили по улицам, вжимаясь в стены, боясь промокнуть под копотью и снежной крошой.

Позади послышались шаги — осторожные, как у человека, который не знает, стоит ли подходить ближе.

— Князь. Стужа. Иди в дом, — раздался голос Добрыни, хриплый, будто сам ветер выдрал у него половину сил.

— Не спится, — ответил Владимир, не оборачиваясь.

— И всё равно. Простынешь, — упрямо повторил Добрыня, подступая ближе.

— Простыну — не страшно, — бросил Владимир. Его голос был ровным, но в нём проскальзывала усталость.

Добрыня остановился рядом, скользнул взглядом вниз, где огнём дымили кузни.

— Кузни дымят. Все трое к утру будут готовы.

— Пусть дымят. Пусть Киев видит, — Владимир сжал ладонь на холодном камне.

— Из Киева не видно.

— Пусть слышит тогда.

Молоты били внизу размеренно, и этот глухой ритм словно задавал новое сердце всему городу. Стук железа расходился по стенам, отдавался в ладони, и казалось — не только кузни работают, а сам город дышит вместе с железом, готовясь к тому, что принесёт рассвет.

— Люди спрашивают. Что будет дальше, — пробормотал Добрыня, словно между делом, но в его голосе чувствовалась тревога, накопившаяся за долгую зиму.

— Скажи — жить будут, — ответил Владимир, даже не моргнув, будто уже много раз говорил это сам себе.

— А правду? — переспросил Добрыня, не спеша, но в тоне мелькнула просьба, будто он хотел, чтобы хоть кто-то сказал честно.

— А правду — не говори, — твёрдо бросил Владимир.

Добрыня затих, смотрел вниз, где огонь кузниц гудел в ночь, потом вздохнул — изо рта вырвалось облако пара, сразу растаяло в ветре.

— Мал пацан твой. Спит там?

— Спит, — коротко ответил Владимир.

— И хорошо. Пусть хоть он не знает, — Добрыня махнул рукой, будто пытался прогнать тревогу.

Владимир провёл ладонью по лицу, стёр с век усталость, но тревога осталась в глазах.

— Он будет знать. Рано или поздно.

— Не спеши, — сказал Добрыня, глядя куда-то за стену, в темноту.

— Я не спешу. Просто… не хочу, чтобы он рос таким же.

— Каким — таким же? — переспросил Добрыня, прищурившись.

— Сыном того, кого не ждут, — тихо ответил Владимир.

Добрыня хрипло усмехнулся, в глазах мелькнуло что-то жесткое, привычное.

— Теперь-то ждут.

— Не меня. Мою кровь ждут, чтоб пролить.

— Ты сам её проливаешь, — бросил Добрыня, не обвиняя, а словно констатируя.

— Потому что иначе — моя.

Они замолчали, оба смотрели вниз: где-то в глубине улиц крикнул кто-то — то ли кузнец, то ли пьяный стражник, — эхо ударилось в стену, прокатилось по башням и затихло.

— Ярополк пойдёт. Не сразу, но пойдёт, — сказал Добрыня после долгой паузы, голос его стал особенно тяжёлым.

— Знаю, — ответил Владимир, не отводя взгляда.

— У него люди, золото, дружина.

— У меня стена.

— Стеной не удержишь, если он ударит с двух сторон.

— Удержу.

— Как? — Добрыня вскинул брови, искоса посмотрел на князя.

— Головой, — коротко бросил Владимир.

Добрыня криво усмехнулся, борода его дрогнула, а в глазах мелькнула хмурая, горькая насмешка.

— Головой? Много кто держал головой — потом этой же головой пировали, — хрипло бросил Добрыня, в голосе слышалась горечь, выстраданная не раз.

— Пусть попробует, — Владимир снова уставился вниз, на переплетённые дымом крыши. Ветер проносил чёрные полосы между избами, будто кто-то выдыхал на город угольную пыль.

— Они не понимают, — тихо сказал он, — думают, что смерть отца — просто весть. А это — знак. Всё теперь на нас. Всё.

— Тебе двадцать четыре, — заметил Добрыня, чуть мягче, чем прежде. — Не «всё», а только начало.

— Начало чего?

— Твоего правления.

— Моего конца, — отрезал Владимир. Сказал это просто, без жалобы, без угрозы.

Добрыня собрался возразить, но только переместился ближе, чтобы ветер не унёс слова. Его плечи заслонили кусок неба.

— Я помню, как ты на него смотрел, когда тебе было десять, — негромко проговорил он. — На Святослава. Он всегда возвращался.

— А теперь не вернётся, — отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть боль.

— Так вот, — сказал Добрыня, — ты не обязан быть как он.

— Не могу быть другим.

— Можешь.

— Нет, — голос Владимира стал совсем глухим, упрямым. — Теперь уже нет.

Он неожиданно сжал кулак и со всей силой ударил по холодному камню стены. Глухой стук прорезал ветер, мелкие осколки полетели в темноту, но боли он, кажется, не почувствовал.

— Он ушёл — и всё свалил на меня. Понимаешь? Всё! Теперь я отвечаю за это: за дым, за молоты, за страх, за людей, за ребёнка…

Владимир резко вдохнул, словно в груди что-то сжалось, не давая дышать.

— А я ещё не умею быть старым.

Добрыня пожал плечами, лицо его было закрытое, взгляд уходил в ночь.

— Старым и не надо. Надо быть живым.

— Живой князь долго не живёт.

— А мёртвый никому не нужен.

Владимир усмехнулся, коротко, без искры, будто поперхнулся этим смехом.

— Вот и выбор. Или они, или я.

— Так всегда было.

— Нет, — Владимир посмотрел вдаль, глаза его сузились, тёмные, усталые.

— Раньше я думал, есть ещё третье, — сказал Владимир тихо, словно говорил сам с собой, слова едва слышно терялись в ветре.

— Какое? — переспросил Добрыня, но в голосе не было настояния.

— Неважно.

Он замолчал, глядя на город, где серый дым полз по крышам, а огни дрожали в узких улочках, будто не выдерживали холода.

— Теперь я или они. Третьего не будет.

Добрыня только кивнул, губы его поджались в тонкую линию. Взгляд скользнул по лицу Владимира, задержался на руке, сжимающей край стены, но он ничего не сказал.

— Тогда я пойду. Людей к смене надо, — бросил Добрыня, уже уходя, плечи его растворялись в полумраке башни.

—