"Фантастика 2026-78". Компиляция. Книги 1-28 - Денис Арзамасов

— Ну, орёл, орё-о-ол… Вон, видишь, склепик по правую руку? Туда нам, — помолчав, сообщила она. Прозвучало это на тёмном кладбище, в старом и пустынном его уголке, тревожно, конечно. Но мне страшно уже не было.

«Склепик» вблизи оказался мраморным сооружением, а не бетонной будкой, как казалось издалека, размером чуть меньше автобусной остановки, и пониже. Старинного вида надпись на потемневшей и позеленевшей бронзовой табличке сообщала, что здесь, под липами, нашёл последний приют губернский предводитель дворянства Бакунин Ипатий Павлович, и что произошло сие печальное событие в году 1899 от Рождества Христова. Надпись была сделана на русском и французском языках. Бабушка вежливо подождала, пока я ознакомлюсь с памятником истории и просто памятником. А потом легко толкнула плиту фасада. Которая так же легко открылась, и из-за неё выглянул тёплый свет, крайне неожиданный на пустынном и сумрачном по вечернему времени кладбище.

— Иди уж, не май месяц, чай. Напустим холоду — опять брюзжать начнут, пни старые, — довольно противоречиво и тоже вполне брюзгливым старым голосом велела баба Фрося.

Я глубоко вздохнул и шагнул в чужую могилу. Вернее, склеп, но смысл и символизм поступка названия вряд ли меняли. Да, если бы это было в кино — получилось бы очень напряжённо. Можно было бы, наверное, оборвать тревожную музыку на полутоне, или наоборот дать резкий скрипичный вскрик на высоких нотах. Но и внутри, и вокруг было тихо. Как на кладбище.

В помещении не было гроба, алтаря, оплывших свечей и людей в балахонах. Никаких о́бразов, что подсовывали обе памяти, настроившиеся на лад старых голливудских ужастиков. Но увиденное поразило ничуть не меньше.

Посередине стоял складной столик, а вокруг четыре креслица-шезлонга, тоже складных. Простых, из белых трубок и туго натянутого полотна кораллового оттенка, но чуть выцветшего. Это на тех, что стояли пустыми. Надо полагать, остальные тоже были такими же. Обстановка здесь была довольно спартанской, и ожидать разнообразия в деталях интерьера вряд ли стоило бы. Старуха в пуховике обошла меня, застывшего на входе, и шагнула к дальнему правому креслу, на ходу расстёгивая одной рукой молнию, а другой распутывая платок на голове.

— Ушлый, Дунь. Враз выкупил меня, зря я тебе не верила, — без удовольствия сказала она товарищу покойному судмедэксперту, бабуле-генералу-лейтенанту.

— А ты как хотела, Фрось? Он наполовину Гневышев, а на вторую Петелин. А у нас, сама знаешь, не у Пронькиных! — отозвалась прабабка. И в голосе её явственно чувствовалась гордость. И заинтересованность. — Как было дело-то?

— Да я ему давай с порога арапа заправлять: «ай, юноша, помогите бабушке, там ветка упала на могилку, мне одной не сладить!», — театрально завела устроившаяся в кресле Евфросиния. — А он, внучок твой, меня хвать под локоток, как в тридцатых. И доверительно так на ухо мне: «А Владимир Ипатьевич уже прибыли-с?».

Старик, одетый как-то вовсе уж затрапезно, в старый зимний камуфляж и битые молью валенки с калошами, закашлялся. Принимая во внимание то, что он в этот момент закусывал какой-то тёмный напиток долькой апельсина, я ему даже посочувствовал.

— Молодцом, Мишаня, молодцом! Первое впечатление второй раз не произвести, как пан Вацлав говорил, — похвалила бабуля. — Садись давай. Правды-то нету не только в ногах, но сидя хоть беседовать удобнее. Угостишься?

— За рулём, бабуль. А это шпроты у вас? Передай, пожалуйста, — попросил я голосом, в котором свой собственный узнал с большим удивлением.

— Хорош, однако, — неожиданным густым басом прогудел откашлявшийся-таки старик.

Он был совершенно лысым, но с приличной — по грудь — белой бородой. И тянул ко мне ладонь, тёмную, широкую и крепкую даже на вид.

— Дед Володя, — со значением сообщил он, глядя мне прямо в глаза. И, кажется, куда-то глуже.

— Миха Петля, — представился я, удивив себя снова. И, видимо, чтобы не ляпнуть чего лишнего, откусил бутерброд со шпротами.

— Наш человек, — непонятно как определил старик, не выпуская из горячей жёсткой ладони мою. Наблюдая за тем, как я сосредоточенно пережёвываю их закуску. — И даму под ручку проводил, и угоститься не отказался. А что в могиле, так это, Миша, дело десятое. Кушать живым надо всегда и везде. А тут, гляди, и компания хорошая подобралась. Дуню со Фросей знаешь, со мной тоже поздоровкался. А там вон — батюшка мой, Ипатий Палыч. Но он в разговоре принимать участия не станет, ибо сто двадцать шесть годков как помёрши.

— Вечная память и царствие небесное Вашему батюшке, дед Володя, — вежливо кивнул я.

— Определённо, наш парняга, — крякнул дед, выпуская-таки мою руку. — Надо было тебе, Дуня, побольше рожать. Таких, как он, много не бывает.

— Тьфу на тебя, старый греховодник, — отмахнулась гостившая в одной могиле обитательница другой. — Один блуд на уме.

— Чойта блуд-то⁈ — раненым туром загудел худощавый, вроде бы, старик. — Я честь по чести говорю! Чтоб у венчанных родителей, да крещённые детки, да в метриках всё прописано!

— Да не ори ты ради Христа, Володь! — поморщилась баба Фрося. — Тут же акустика, как в кирхе: слышно, как мышь топает. А ты опять гудишь, как пароход.

— Всё-всё, не буду, — гораздо тише отозвался он, кажется, смутившись.

— Ясное дело — не будешь. Я вон рожать-то тоже не буду — годы не те. А чтоб в те смогла, нужно, чтоб вы, друг с подругою, рассказали внучку моему толком да ладом, что нужно сделать, да как именно. Ну? Расскажете?

Она окинула коллег таким взором, что я на их месте, пожалуй, не только рассказал бы, но и спел, наверное. Даже Марсельезу. Хоть и не знаю французского.

Глава 12

Байки из склепа

Если тезисно, в общем, то история новизной не подкупала. Те самые три узла, которые нужно было перевязать по-новому. Но вот о том, кому и как именно это предстояло сделать, я и подумать не мог.

Бабушки и дедушка, мирно сидя в могилке, то есть в дедушкином фамильном склепе, пусть и не сразу, но более-менее освоились в расширенном составе. Мной расширенном. И начали говорить наперебой, чаще обычного используя слова и выражения, за которые их на предыдущем месте службы вряд ли погладили бы по головке. А я изо всех сил старался не удивляться. И перестал через некоторое время присматриваться излишне внимательно