Фантастика 2026-108 - Борис Владимирович Романовский

class="p1">— Ярослав Георгиевич, я вам обещал говорить как есть. Эклампсия — это состояние с реальным риском для жизни. И во время операции, и после. Магнезия, наркоз, перепады давления — нагрузка на организм значительная. Большинство женщин это переносит благополучно. Но я не могу вам сейчас дать стопроцентной гарантии. Никто не может. Что я могу вам сказать — у нас здесь работают очень опытные люди. Анестезиолог нашего отделения — кандидат наук, на её счету сотни таких операций. Хирург — я сам буду оперировать. Реанимация в трёх минутах от операционной, мы предупредили. Делаем всё, что в наших силах, и будем делать дальше.

* * *

Да, честно сказать, лучше не стало. Но хотя бы есть понимание того, что происходит. И будем надеяться, что всё в итоге разрешится хорошо. Всё-таки на дворе девяностый год, медицина у нас хорошая, притом безо всякой иронии. И Катя не в каком-то провинциальном роддоме, а в одном из лучших по стране. Так что остаётся только ждать.

Но, чёрт возьми, как же это было тяжело. Тем более что подготовку к финалу вообще-то никто не отменял. И эти считанные часы до самого главного матча нужно было не просто прожить, а потратить на подготовку. Тактическое занятие. Целых два. Сначала отдых, потом тренировка, и только потом матч. И всё это за следующие двенадцать часов. А Катю через час будут оперировать. То есть где-то часа через три у меня будут новости.

И Бруснев позвонил, как и обещал. Новости были относительно хорошие. Я второй раз стал отцом, и моя проницательная Катя, оказалось, была права. Это дочка. Девочка, младенец здоров, с ней всё хорошо.

А вот про Катю такого не скажешь. Операция прошла тяжело, и сейчас она без сознания, в реанимации. Прогнозов по её состоянию никто не делает. Но и так понятно, что ситуация на самом деле хреновая.

Ни о каком нормальном отдыхе, психологическом состоянии или о чём-то подобном в моём случае говорить не приходилось. Так эмоционально тяжело мне никогда не было. Я думал, что смерть Стрельцова — это самая глубокая яма, в которой я когда-либо оказывался. Но нет. Вот эти по-настоящему чёрные часы перед финалом чемпионата мира в Италии — вот моя самая глубокая яма.

На часах полдень. Через восемь часов мы должны уже начать матч с аргентинцами. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Бышовца, но ничего не получается. В голове буквально белый шум и одна-единственная мысль: как там Катя, как там Катя, как там Катя.

Надо отдать должное Геннадию Андреевичу. Он лично периодически звонит сюда, в Италию. Но никаких новостей по большому счёту нет, никаких обновлений. Всё то же самое. Без сознания, реанимация, состояние тяжёлое.

* * *

— Так, Слав, а ну-ка пойдём поговорим.

Когда до отъезда на стадион оставалось два часа, Бышовец отозвал меня. Для этого он буквально прервал тактическое занятие, которое сам же и вёл сразу после дневного отдыха, и поручил закончить разбор аргентинцев своему помощнику.

И спустя минуту мы с Анатолием Фёдоровичем оказались в его импровизированном кабинете. И он задал только один вопрос.

— Ответь мне честно, Слав. Ты сейчас где нужнее, в Москве или здесь? Если скажешь, что в Москве, никаких вопросов. Я совершенно не буду против того, что ты прямо сейчас поедешь в аэропорт и на первом же рейсе отправишься в Москву. Рейс, кстати, есть. Прямо в минуту начала матча совпадает. И обещаю, что никаких санкций к тебе применено не будет. Никаких выводов никто не сделает. Двери в сборную для тебя дальше будут, естественно, открыты. Ты в любом случае наш капитан. Ну а если ты нужнее здесь, значит, так тому и быть.

И надо же такое совпадение. Только я открыл рот, как на столе у Бышовца зазвонил телефон. Он снял трубку и тут же положил её. Но телефон зазвонил снова. Бышовец снова сбросил звонок. И телефон зазвонил снова.

— Да вашу мать, кто там, кому не терпится услышать всё, что я не думаю, — пробурчал Анатолий Фёдорович и всё-таки снял трубку.

Но вместо отповеди из уст главного тренера сборной сорвались совсем другие слова.

— Да, Вячеслав Иванович. Да, отлично. Ну, слава богу. Сейчас даю трубку. На, это Колосков тебя.

Я приложил трубку к уху. И до меня донёсся довольный, хоть и уставший, голос Колоскова. Он не спал всю ночь.

— Слав, мне только что позвонили из больницы. Пришла в себя твоя Катя. Состояние тяжёлое, но стабильное. Прогнозов они не делают, но я выбил из этого главврача то, что, по его мнению, всё должно быть хорошо. Сейчас никуда не уходи, сейчас он тебе позвонит.

И действительно, через минуту я услышал Москву.

— Да, Ярослав Георгиевич, ещё раз здравствуйте. Всё в порядке. Пришла ваша супруга в себя. Товарищ Колосков вам наверняка уже всё сказал, но не откажу себе в удовольствии повторить. Сознание ясное, состояние стабильное. Всё достаточно оптимистично.

* * *

— Ну вот и славно, — сказал Бышовец, когда я положил трубку. — Вопрос снимается. Так что всё, Слав. Ты в составе, ты играешь. — И он хотел ещё что-то сказать, а потом резко ударил ладонью по столу. — Всё, хватит тут сопли разводить. У нас впереди финал чемпионата мира. И к нему надо приготовиться. Так что ты прямо сейчас идёшь к себе в номер и отдыхаешь. Мне не нужен капитан, который сутки не спал перед игрой. Всё, Славка, давай. Дуй отсюда в номер.

Идея, конечно, неплохая, но как тут уснёшь? Поэтому эти два часа я просто лежал в номере под кондиционером и пялился в потолок. Полноценным отдыхом это, конечно, не назвать, но лучше чем ничего.

И вот мы уже выезжаем на стадион. Автобус подан, команда вся в сборе, буквально через минуту начнётся посадка. И тут ко мне подошёл сотрудник отеля и по-итальянски сказал, что меня к телефону. Я подошёл к стойке ресепшена, и в ответ на моё «алло» услышал далёкий, очень слабый, но бесконечно родной голос:

— Слава, это я. Со мной всё хорошо. С Машенькой тоже. Я тебя очень сильно люблю. Порви на лоскуты этого Марадону.

Глава 17

Телевизор, старый добрый «Рубин», тот самый, за которым пришлось стоять в очереди, который перед тем, как оказаться в гостиной типовой советской трёшки, прошёл предпродажный ремонт, а потом ещё и стал объектом пристального внимания сразу