"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

«Зачем я это написала? Кому?».

В колыбели рядом Братислав тихо засопел, шевельнулся во сне, кулачки сжались. Кира повернула голову, прислушалась — в темноте его дыхание казалось крепче, чем её собственная сила. На миг лицо её смягчилось, но глаза всё равно оставались насторожёнными, улавливая малейший звук, каждую перемену в ночи.

— У него… шесть зубов… представляешь? Шесть…

Кира шептала, не замечая, что слова срываются вслух. Голос её был мягким, но под ним чувствовалась сталь, словно она сама не верила этой простой радости, не смела озвучить её громче, чем нужно. Тишина глотнула звук — даже огонь в очаге будто прислушался.

Снова взяла уголь, прижала к бересте:

— Зубов шесть.

Посмотрела на эту строчку, резко перечеркнула, будто в этом признании было что-то неуместное или опасное. Перевела дух, аккуратно написала рядом:

— Шесть.

Над головой глухо стукнул кто-то — тяжёлые шаги, обрывки грубых голосов, разговор, в котором не было смысла вслушиваться. Служанки наверху замолкли, веретено не скрипело — ночь жила сама по себе, вне этих стен, и это беспокоило сильнее, чем обычная суета.

Кира медленно встала, подошла к стене, где тайник был прикрыт доской. Коротким движением поддела её ногтем, сунула бересту внутрь, прикрыла, стараясь не делать лишнего шума. Каждое её движение стало выверенным, как у зверя, что прячет следы.

Прислонилась лбом к прохладной стене, на секунду закрыла глаза. Лицо стало совсем бледным, дыхание сбилось, грудь сдавила тяжесть.

— Только вернись… только живым вернись…

Слова вырвались сами, сорвались в темноту, голос дрожал, как последний лист на ветру.

Позади в колыбели послышалось тихое постанывание Братислава. Кира резко повернулась, взгляд стал острым, цепким.

— Что?

Подошла к ребёнку, наклонилась, движения медленные, заботливые, но точные. Смотрела на него, читала в его лице усталость и что-то ещё, непонятное взрослым.

— Ну что? Нос заложило? Опять?

Погладила его по лбу, прижалась щекой, губами прошлась по его горячей макушке. Мальчик не плакал, просто сопел, открывал и закрывал глаза, губами делал жующий звук, будто что-то вспоминал.

— Ещё покормить?

Кира осторожно взяла его на руки, покачала, в голосе — тёплая, но непреклонная нежность.

— Или тебе просто… нужно, чтоб я тут была?

Дверь позади едва скрипнула, звук был почти неразличим, но Кира тут же напряглась, взгляд стал острым, как лезвие ножа.

— Кто там?

За дверью глухо отозвался стражник:

— Я… княгиня… слышал голос ваш. Думал… помощь нужна.

— Не нужна. Иди.

— Я ж как… стою тут… ежели что…

— Иди.

Сказала жёстче, не оставив в голосе ни капли сомнения или просьбы. Шаги стражника затихли, растворились в коридоре.

Братислав прижался щекой к её плечу, маленькие пальчики сжали ткань платка, его дыхание стало тише, ровнее.

— Вот видишь. Я даже ночью никого не могу впустить. Никого. Потому что любой может прийти не с просьбой, а с ножом.

Прошептала Кира — мягко, но с той твёрдостью, что останется в памяти ребёнка навсегда, даже если он не запомнит слов. Села на лавку с ним на руках, прижала крепче, лицо стало чуть мягче, тише, а внутри — всё так же остро и настороженно, как военная струна перед тревогой.

— А ты, мелкий… растёшь. Уже зубами щёлкаешь. Уже «мама». Вот сила…

Кира сказала это тихо, почти смеясь, и тут же улыбка растаяла. Она выдохнула, уткнулась носом в мягкую макушку, вдохнула запах — молока, тёплого тела, сна. Её дыхание согрело его волосы.

— Ты даже не знаешь, как ты меня держишь, да?

Слова прозвучали едва слышно, как тайна, которую нельзя доверить никому. Она закрыла глаза, и тяжёлый выдох сорвался сам, будто вырвался изнутри. На лице дрогнула тень — не слёзы, нет, просто усталость, такая глубокая, что даже слёзы в ней не помещались.

— Я бы без тебя…

Фраза оборвалась, словно за ней начиналась бездна, в которую она не решалась заглянуть. Глаза распахнулись, взгляд стал острым, как нож.

— Ладно. Спи. Спи давай.

Голос стал ровным, мягким, будто она приказала самой себе. Осторожно уложила его обратно, ребёнок свернулся калачиком, поджал ножки, рот приоткрыт, дыхание тёплое, ровное. Кира укрыла его овчиной, провела ладонью по лбу — движение было лёгким, точным, будто она боялась разбудить и не только его, но и хрупкий покой, что вдруг появился в доме.

— Спи. А я… посижу.

Вернулась к столу, опустилась на лавку. Уголь сам оказался в пальцах — как будто ждал, пока она вернётся. Свет лучины дрожал, отражаясь в её глазах.

Она поднесла уголь к новой бересте, задержала руку на миг, шепнула едва слышно, голосом усталым, но твёрдым, как закалённая сталь:

— День сорок восьмой… без него.

Черта легла ровно, уверенно. Кира опустила руку, уголь перекатился между пальцами, оставив чёрную пыль на коже. Лицо её осталось неподвижным — ни дрожи, ни дыхания. Только свет плясал на скулах, будто огонь пытался нащупать живое в камне.

Аудитория была забита до предела, словно в те зимние дни, когда на зачёте не хватает воздуха и каждый вдох приносит с собой тяжёлый запах мокрых курток, мела, застарелого перегара — всё это вплеталось в вязкий, нерешительный гул. Потолок низкий, окна запотевшие, стены казались ближе, чем обычно. Кира сидела за третьей от окна партой, пальцы её были белыми от напряжения — она сжимала простую пластиковую ручку так крепко, что ногти вонзились в ладонь. На столе лежал билет, белый, синие буквы выцвели по краям, печать колледжа расплывалась, будто от старости или от сырости.

Моргнув, она чуть не выпустила билет из дрожащих пальцев, с трудом удержала — бумага вдруг показалась скользкой, как кожа после долгой лихорадки. На белом прямоугольнике ярко, официально выведено:

— Расскажите о причинах поражения Владимира Святославича в междоусобной войне 977—980 годов.

Слова будто вырезались по сердцу, каждое — заноза, чужое, неотзывчивое. Кира не могла выговорить ни звука; её рот открылся, но горло сжалось, и только короткий, сорванный вздох вырвался наружу.

Преподаватель, худой мужчина в очках с ржавым ободком, нервно постучал пальцами по столу. Его движение было раздражённым, отрывистым.

— Фадеева. Начинайте. Время идёт.

Голова у Киры наливалась тяжестью, в ушах звенело. Она попыталась взять себя в руки.

— Я...

Голос был слишком тих, будто чужой, слабый, едва различимый на фоне нарастающего гула.

— Я...

Кто-то слева, не скрываясь, бросил едкое шипение, полное