"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира сидела у окна, прижав Братислава к груди так крепко, будто если ослабить объятия — он растает, исчезнет без следа, как сон на рассвете. Лёгкие полосы света пробивались сквозь мутную слюду, разбивались на подоконнике пепельными тенями. Воздух был густым, недвижимым, будто сама ночь не ушла до конца и ещё держалась в углах горницы.

Волхов за окном — тяжёлый, недвижимый, будто застывший под хрупкой коркой льда, но Кира знала: под этим ледяным покровом вода не останавливалась ни на миг, упрямое течение гнало её вперёд, хоть на поверхности всё казалось мёртвым.

Она выдохнула медленно, так, что воздух казался холодным даже внутри грудной клетки. Щёки были бледны, тень от ресниц лежала остро. Пальцы невольно сильнее сжали маленькое тёплое тело сына, его дыхание было ровным, губы чуть дрожали во сне.

Со стороны двери раздался шорох — несмелый, будто чужой человек топтался на пороге. Людот появился в проёме: растрёпанный, с тёмной щетиной, глаза щурил, будто свет ранил его после долгой темноты.

— Ты опять не спала, княгиня? — голос был осторожным, негромким, будто он боялся её разбудить, хотя та и не спала вовсе.

Он неуверенно переминался с ноги на ногу, воротник кафтанчика смят, на шее тёмное пятно усталости.

— Я… слышал ночью. Ты ходила.

Кира повернула к нему голову медленно, плавно, взгляд её был тяжёлым, в зрачках застыла усталость и острое раздражение, как лёд под солнцем.

— А ты стоял и слушал, — произнесла тихо, но так, что у Людота по спине пробежал холодок.

Он опустил глаза, покраснел, почесал щеку, задел пальцем щетину.

— Ну да. Стою там. Приказ — слушать… Только… не кричи сразу. Я спросил… — голос становился всё тише, словно он надеялся, что она не расслышит последние слова.

Кира не кричала ночью. Её молчание было густым, будто камень, на котором не вырезать ни слова, ни звука. Лицо оставалось застывшим, только брови едва заметно дрогнули.

— Что тебе нужно? — спросила она наконец, голос её был ровным, но твёрдым, как камень у порога.

Людот переместился ближе к двери, кафтан зашуршал, сапоги чиркнули по полу.

— Спрашивали внизу, — произнёс он неуверенно. — Жёны посадских… пришли опять. Травы сушёные, мёд… рыбу солёную принесли. Говорят, можно тебя видеть.

Он стоял, будто ждал удара или окрика, опустив голову.

Кира опустила взгляд на сына. Братислав дышал мерно, носиком сопел во сне, на щеке у него играл розовый отсвет, кожа была тёплой, живой.

Пальцы Киры невольно провели по его лбу, будто проверяя — не исчез ли он на самом деле, не унесло ли его утро вместе с остатками сна.

— С чем пришли?

Голос Киры был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась сталь.

— С благодарностью, — отозвался Людот, голос с хрипотцой, будто ночь до сих пор держала его за горло. — И разговорами глупыми.

— Какими разговорами?

Она не сводила с него глаз — взгляд острый, цепкий, как лезвие ножа в лунном свете.

Людот переминался с ноги на ногу, плечи у него опустились, словно он ожидал приказа выгнать всех этих женщин, чтобы избежать ненужных неприятностей. Щёки порозовели, лоб покрылся влажным блеском.

— Говорят… ты не только в травах разбираешься. Людей видишь насквозь. Сказать можешь, кто кого не любит, кто врёт мужу, кто деньги прячет. Женские…

Он запнулся, покраснел до ушей.

Кира медленно повернулась к окну, взгляд упал на слюду. Там, в мутном отражении, возникло её лицо: бледное, синева под глазами, губы сжаты.

«Скорее ведьма из баек, чем княгиня», — мелькнуло у неё в голове.

— Что ты ответил?

Слова прозвучали спокойно, но холодно, как выстрел.

— Сказал, не ведаю ничего такого, — выдохнул Людот, опуская взгляд. — Приказ — никого не пускать, когда ты одна. Но они… пристают, всё не уймутся. Говорят: “Пусть княгиня слово скажет. Одно. Мы от сердца пришли”.

Кира чуть заметно усмехнулась, едва дрогнули уголки губ, лицо на миг стало мягче.

— От сердца… — повторила она, голос её звучал задумчиво, но твёрдо, будто она пробовала вкус слова на языке.

Людот снова закашлялся, сглотнул, лицо его стало тревожнее.

— Боярские… не сами бояре, люди их, — произнёс он с неохотой. — Говорят… ты запасы тратишь. К весне не дотянем, раньше всё кончится. Князь уехал, а ты…

— Говори дальше, — перебила Кира. Голос её был ледяным, ни намёка на усталость или страх.

Людот поднял глаза.

— “Сердце людям покупаешь”, — выдохнул он, будто оглашал чужой приговор. — За хлеб и соль, мол…

Он запнулся, взгляд упрямо держал на полу.

— Думают, ты армию делаешь, — добавил он ещё тише.

Кира снова посмотрела на Волхов. Лёд за окном трескался, по реке метались рыбаки в лодках, посад просыпался — слышался лай собак, крики, глухой звон железа. Всё это казалось ей далёким, как другая жизнь.

— Что ответил?

Голос Киры был сухим, настороженным, будто за каждым словом прятался острый нож.

— Ничего. Не дурак я… Не враг им, но и тебе не враг. Сказал — «Княгиня ведает».

Людот пробурчал это тихо, будто стеснялся собственной осмотрительности, голос всё ещё хрипел, словно его пересушила ночь.

— Ты думаешь, я ведаю?

Кира повернула к нему голову, взгляд был тяжёлым, колючим, будто мог прожечь насквозь.

Людот помолчал, почесал затылок, волосы растрепались ещё сильнее. В глазах заскользила нерешительность, но потом он поднял взгляд и вдруг мягко улыбнулся, словно увидел в ней что-то человеческое, близкое.

— Думаю… ты умная. Сильно. Всё видишь. Мы — нет. Наверное, ведаешь.

Кира не ответила, только чуть мотнула головой в сторону сундука. Лицо осталось неподвижным, словно вырезано из камня.

— Принеси свёрток.

Людот подошёл к сундуку, поднял кожаную сумку, осторожно положил её на стол. Она раскрыла сумку: там лежали свёрнутые бересты, аккуратные, чистые, края подрезаны ровно, поверхность блестела от воска, пахла смолой.

— Это что?

Людот смотрел с интересом и опаской, будто ожидал увидеть что-то запретное.

— Мои заметки. О людях. Кто с кем связан. Кто должен. Кто ненавидит. Кто шепчет.

Кира взяла одну бересту, провела по ней пальцем, движения были медленные, вдумчивые, словно она собирала по крупицам чужие тайны.

— Сеть, — произнесла она негромко, будто самой себе.

Людот выдохнул, лицо его напряглось, тревога проступила в голосе: