"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Господи, опять она. Чё она тупит?

За спиной поднялся шум — грубый смех, резкий, как удар по стеклу. Смешались голоса, они поднимались всё выше, накрывали, как липкая паутина.

— Давай, Кира. Мы домой хотим.

Она попыталась сделать глубокий вдох — но воздух был тяжёлым, насыщенным дымом и старым потом, как в затхлой горнице, где окна никогда не открывали. Лицо стало тусклым, щеки побледнели.

Преподаватель нахмурился, глаза его стали узкими, злыми, как у ястреба, когда он выслеживает добычу.

— Фадеева, что с вами? Ответьте наконец. Причины поражения. Вы же учили, вы должны знать.

Текст билета вдруг размывался у неё перед глазами, строчки плыли, буквы собирались в неразборчивые пятна, как на намокшей бумаге. Вдруг среди чернил вырастало другое слово, страшное, неуместное:

— КРИК.

Тут же где-то внутри, в самой глубине, раздался вопль — длинный, пронзительный, дикий:

— АААААААА!

Это не был смех, не был голос студентов. Это был Братислав — его крик разорвал пространство, вогнал в тело дрожь.

Кира резко вскочила. Парта исчезла, ноги соскользнули в ледяной мрак, и вместо аудитории — резные столбы, стены в полотенцах, медный привкус крови и запах дыма, тяжёлый и сладкий, как новгородский терем после ночи.

Она дернулась, с трудом удержалась на ногах, лицо стало бледным, словно её ударили. Сердце билось глухо, не давая отдышаться.

— Братислав! Я здесь! Я иду!

Кира кинулась вперёд, едва не споткнулась, дыхание сбилось, тело стало неуклюжим, будто чужим.

Где-то сзади вновь заговорил преподаватель, но его голос был уже иным, чужим — низким, глубоким, словно звучал из-под земли, из-под толстого слоя льда:

— Фадеева. Объясните, почему он проиграл. Почему вы все проиграли.

— Замолчите!

Она резко оглянулась, голос сорвался на хрип, в горле стояла жгучая обида, злость, страх.

— Замолчите, я должна к нему!

Перед глазами вдруг выросла дверь светлицы, дубовая, вся в царапинах и узорах. Она толкнула её — и оказалась снова в аудитории. За кафедрой стоял преподаватель, но на руках у него — орущий Братислав, лицо ребёнка было белым, как мел, губы дрожали.

Преподаватель говорил спокойно, ровно, холодно, будто читал приговор:

— Ты должна знать. Это твой экзамен, Кира. Почему он проиграл?

Голова у неё кружилась, пальцы дрожали, дыхание стало рваным. Она шагнула вперёд, и голос снова сорвался, стал хриплым, сдавленным.

— Отдайте мне моего сына!

Голос её сорвался, стал высоким, пронзительным.

Преподаватель улыбнулся — медленно, туго, будто кожа лица натянулась на череп. Губы растянулись, но глаза остались холодными, неподвижными, словно застыли в стекле. Он наклонил голову чуть вбок, как человек, разглядывающий что-то жалкое, беспомощное.

— Потому что ты не ответила, — произнёс он тихо, будто сам себе, и в этом спокойствии была угроза. — Потому что никогда не отвечаешь.

Он прижал младенца сильнее к груди. Рука его дрогнула, мышцы на шее натянулись.

— Почему он проиграл?

Братислав закричал. Этот крик был чужим — не младенческим, а каким-то старым, изломанным, как будто внутри него кричали сразу десятки голосов. Воздух стал густым, будто обуглился.

— ОТДАЙ! — крикнула Кира.

Она бросилась вперёд, пальцы соскользнули с гладкой поверхности стола, оставив на ней следы пота. Щёки осунулись, губы побелели.

Преподаватель наклонился к ребёнку, и его голос стал шепчущим, едва слышным:

— Скажи ей. Она должна знать.

Крик оборвался мгновенно — будто кто-то перерезал звук ножом. Тишина легла плотным куполом, мир застыл.

— Нет… — выдохнула Кира. Её губы дрожали, дыхание сбилось. — Нет-нет-нет…

Преподаватель выпрямился. Его глаза сверкнули, как лезвие под светом лампы.

— Сколько зубов у него теперь?

— Что?.. — Кира дёрнулась, будто удар током прошёл по спине. Глаза её распахнулись, в зрачках дрожали отблески свечей.

— Сколько зубов, Кира? — повторил он с почти нежной интонацией.

— Шесть! — выкрикнула она, захлёбываясь воздухом. — Шесть, я знаю! Я записала!

Голос сорвался на рыдание.

Преподаватель кивнул — коротко, холодно.

— Значит, продолжаем экзамен.

Он поднял ребёнка, и Кира замерла. Братислав был слишком тих, словно дыхание вытянули из него. Его кожа побледнела, стала восковой. Затем по ней пошли трещины, как по сухой бересте. Тело начало осыпаться хлопьями, лёгкими, почти прозрачными. Глаза потемнели и провалились внутрь.

— Нет! — вскрикнула Кира.

Она метнулась вперёд, но земля под ногами ушла. В одно мгновение холод пробрал до костей. Вокруг — терем, тёмный, глухой, как колодец. Сквозь щель в ставне сочился лунный свет, тонкий и бледный, он ложился на пол, на колыбель, словно на алтарь.

Кира подошла медленно. Страх и отчаяние смешались в её лице, шаги были тяжёлыми, будто вязли в воде.

— Сынок?.. — прошептала она.

Колыбель стояла посреди горницы. В ней лежал билет — тот самый. Размокший, белый, с потёкшими чернилами.

Он шевельнулся. И вдруг — голос, высокий, надрывный, детский, но не живой:

— ОТВЕЧАЙ!

Кира вскрикнула. Всё тело сжалось в судороге — короткой, болезненной, будто её вытолкнули за предел сна. Спина прилипла к шероховатой стене, дыхание сбилось, в висках застучало.

Глаза раскрылись резко, без памяти. Лучина догорала, её огонёк трепетал на ветру, тени метались по стенам. Воздух в горнице был густым, тяжёлым, от него шел шорох, будто кто-то невидимый ходил по полу босыми ногами.

Рывком повернула голову к колыбели — дыхание остановилось. Братислав спал. На щеке у него тёплое пятно, губы приоткрыты, ресницы чуть дрожали. Грудная клетка равномерно поднималась и опускалась, дыхание было глубоким, спокойным. Свет от лучины падал на его лицо, делая его живым, настоящим.

Кира медленно, словно в бреду, прижала ладонь к губам. Не дать ни звука вырваться, ни стону, ни крику, ничего — только бы не разбудить, только бы удержать в себе всё, что всплывало из ночи. Пальцы дрожали так, что больно было суставам, в глазах блеснуло что-то острое, прозрачное.

Лицо стало бледным, губы сжались в тонкую линию. Сердце билось неровно — рывками, как в испуге. Всё вокруг — стены, скамья под боком, запахи дыма, воска, сушёных трав, слабый писк мыши за печью — всё казалось слишком настоящим, слишком плотным, будто сон проник в явь и теперь не уйдёт до утра.

Кира опустилась на лавку, медленно, осторожно, чтобы не скрипнуть половицами. Закрыла глаза. Пыталась дышать ровно, но грудь всё равно трясло мелкой дрожью. Лицо застыло, ни единой эмоции, только тени под глазами стали глубже.

Дрожь не проходила, будто холод шёл изнутри, заполнил всё тело — пальцы, плечи,