"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

светлицу лился дневной свет, резкий, холодный, скользящий по полу, стенам, по лицу Киры — свет был чужим, беспристрастным, будто ничто в этом доме не могло согреться.

Глаза её смотрели в окно на Волхов, но взгляд был затуманенным, рассеянным, словно речная даль заслоняла всё, что было здесь, в этой комнате.

Дверь приоткрылась без стука, пропустила в дом сквозняк и шум. Добрыня вошёл быстро, не глядя по сторонам, его лицо оставалось хмурым, губы поджаты, глаза сузились, на скулах пролегли тени. Дверь он толкнул плечом, не глядя, и та захлопнулась сама.

— Ну и как оно?

Голос его был хриплым, как будто он давно не разговаривал по-человечески, только отдавал приказы или спорил на базаре. В его тоне слышалась злость — на себя, на город, на Киру.

Кира не пошевелилась, не повернула головы, только пальцы крепче легли на дерево колыбели.

— Никак.

— Не ври.

Добрыня бросил коротко, прошёл напротив, сел на лавку тяжело, будто устал не только телом, но и всем, что внутри. Лицо у него было резким, взгляд — из-под бровей, как у человека, не привыкшего видеть чужую слабость.

— Ты сидишь такая… как будто тебя ударили. Лопатой. По голове.

— По голове — точнее.

Слова Киры прозвучали без интонации, глухо, как будто вся боль ушла внутрь, залегла в самое сердце и там застыла льдом.

Добрыня шумно выдохнул, потёр шею, склонившись к полу, его плечи стали ещё шире.

— Я от людей пришёл. Там не шепчут, орут почти. Что Олег — всё. Ярополк идёт. Что ты…

Он замолчал, прищурился, взгляд его стал напряжённым.

Кира повернулась медленно, словно с трудом, но в глазах её зажёгся острый, почти колючий свет.

— Что я что?

Голос прозвучал спокойно, но за спокойствием таилась сталь.

— Что ты… в ловушке.

Добрыня почесал бороду, голос стал ниже, тише, будто и сам боялся этих слов.

— Так говорят.

Кира кивнула, движение было мягким, тёплым, будто согревало только её саму.

— Страшно?

Добрыня смотрел, не мигая, голос у него был низким, хриплым.

— Да.

Кира не отвела взгляда, её голос стал чуть мягче, но остался несгибаемым.

Добрыня тяжело вздохнул, прикусил губу, на лице его выступили морщины.

— Ты думаешь, Ярополк… не случай?

— Да.

— Он сюда пойдёт?

— Да.

— И мы не успеем ничего?

— Не успеем.

Добрыня с силой хлопнул ладонью по колену, лицо его вспыхнуло, в глазах метнулась злость, граничащая с отчаянием.

— Что ты сидишь? Замолчала? Надо что-то делать, Кира! Народ паникует! Купцы — морды в мехах, глаза как у крыс. Слышала бы. Новгород сам себя проклял. Владимир — последний. Мол…

— Добрыня.

Кира произнесла его имя тихо, голос её был ровным, без дрожи, но в нём чувствовалась твёрдость, как в камне.

— Что?

— Сядь.

— Я сижу!

— Тише.

Добрыня засопел, опустил плечи, лицо его вытянулось, морщины прорезались глубже. Он ворчливо хмыкнул, будто сдаваясь.

— Говори.

Кира сложила руки на коленях, медленно, будто скованные напряжением, её движения были осторожны, как у человека, который боится спугнуть собственную мысль.

— Я вспоминаю всё, что слышала.

Голос её был тихим, ровным, каждое слово будто выкатывалось с трудом, но не теряло ясности.

— Сначала — "конь понёс". Потом — "его толкнули". Потом — "спугнули". Потом — "дружина раступилась".

Она подняла глаза, в её взгляде проступила сталь, холодная, колкая.

— Добрыня. Это не случайность. Это почерк.

— Какой почерк?

Он нахмурился, черты лица обострились, губы сжались.

— Уверенной руки. Которая делает так, чтобы всё выглядело, как хаос.

Слова Киры прозвучали коротко, твёрдо, будто камень лег на доску.

Добрыня замолчал, опустил брови, взгляд его потускнел, лицо побелело.

— Ну… да… похоже.

— Подумай. Если он сделал это с Олегом… на своей земле… среди своих…

Голос Киры звучал ровно, но в глубине пряталась угроза, тихая, цепкая.

— То с нами не будет играться. Просто придёт.

Добрыня произнёс хрипло, мрачно:

— Да.

Он поднялся резко, прошёлся к двери, потом вернулся — шаги его были резкими, тяжёлыми, лицо покраснело от волнения.

— Надо ждать вестей от Владимира. Звать воевод. Собирать людей. Не можешь сидеть и…

— И что?

Кира приподняла брови, взгляд стал пронзительным.

— Делать вид, что всё в порядке!

Добрыня сорвался, голос его прозвучал отчаянно.

Кира едва усмехнулась — уголок губ дрогнул, но в глазах не было ни тени радости, только усталость.

— Я не делаю вид. Думаю.

— О чём?

Добрыня нахмурился, голос понизился до полушёпота.

Кира отвернулась к окну, её взгляд скользнул по Волхову — вода была спокойной, равнодушной.

— Новгород — не крепость.

В комнате повисла короткая пауза. Кира заговорила снова, тихо, но в голосе звучала непреклонность.

— Это город. Шумный, открытый, богатый. Его держат не стены. Люди.

Добрыня нахмурился, лоб прорезала глубокая складка.

— Люди? Они боятся.

— Поэтому с ними надо работать.

Он вскинулся:

— Говорить правду? Что война? Мы следующие?

— Нет. Правду нельзя.

Слова Киры были короткими, жёсткими, будто острым осколком выбили последнюю надежду.

Наклонилась вперёд, взгляд её стал острым, тяжёлым, будто пробивал насквозь.

— Им нужно чувство, что есть кто-то. Кто видит дальше них.

— Ты?

Добрыня усмехнулся, уголки рта поползли вверх, лицо стало мягче, почти дружелюбным.

— Да.

Кира произнесла спокойно, голос её остался холодным, в нём не звучало ни гордости, ни сомнения — только усталость и решимость.

Он распахнул руками, будто не знал, что делать с этим ответом. На лице мелькнуло удивление, с оттенком уважения.

— Ты даёшь, Кира. Думал, после вестей… а ты план строишь.

— Мне нельзя иначе.

Она бросила взгляд на колыбельку, глаза на миг потеплели. Тень улыбки прошла по лицу.

— Мне нельзя иначе.

Добрыня тихо выругался, хрипло, будто эти слова были единственной защитой от страха.

— Купцы…

— Купцов не возьму.

Кира оборвала резко, подняла руку — жест вышел коротким, жёстким.

— Почему? Деньги нужны.

— Купцы продадут первыми. Идут туда, где безопаснее.

Голос её стал твёрдым, как высохший камень.

— Мне нужны те, кто пойдёт туда, где страшнее.

Добрыня кивнул, лицо у него потемнело, брови сошлись на переносице.

— Вдовы. Бедные.

Он произнёс почти шёпотом, будто страшился сказать это громко.

— Они тебе верят.

— Не верят.

Кира задержала дыхание, взгляд опустился, голос стал совсем тихим, как шелест травы.

— Во мне нуждаются. Это