Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Замечательно, — кивнул я, проверяя качество. Стекло было чистым, без пузырей и свилей. — Вы настоящий мастер, герр Штольц.

— Стараемся, — скромно потупился он. — Кстати, герр Воронов… моя супруга будет счастлива видеть вашу фрау в новом свете. В буквальном смысле. Та лампа, что вы подарили губернатору… о ней уже говорит полгорода.

Я усмехнулся. Сарафанное радио работает быстрее телеграфа.

— Скоро, Карл Иванович. Скоро свет будет у всех.

Вечером в конторе Степана стоял густой запах сургуча и чернил. Подписывали последние документы.

— Дарственная от Демидова, — он протянул лист. — Передает племяннице имение под Тагилом и пакет акций Невьянского завода в качестве приданого. Щедрый жест, однако.

Я хмыкнул. Демидов откупался. И одновременно привязывал нас к себе золотой цепью. Умно.

Я поставил последнюю размашистую подпись «А. Воронов». Степан тут же приложил пресс-папье, промокая чернила, и капнул красным сургучом. Печать с двухглавым орлом впечаталась в мягкую массу.

Всё. Пути назад нет.

Когда все разошлись, я остался в кабинете один. Тишина после двухдневного гвалта давила на уши. Керосиновая лампа на столе горела ровно, отбрасывая длинные тени.

Я налил себе немного воды из графина, отпил. Горло пересохло.

Завтра. Уже завтра.

Я подошел к темному окну. На меня смотрел бородатый мужик с уставшими глазами, в добротном, но уже помятом сюртуке. Руки… Я посмотрел на свои ладони. Мозоли от рычагов «Ерофеича» загрубели так, что их не брала никакая пемза. Под ногтями, несмотря на все старания банщика, въелась черная каемка мазута и копоти.

Это были руки рабочего, а не дворянина.

— И этот человек завтра женится на княжне Демидовой, — сказал я своему отражению вслух. Голос прозвучал хрипло.

Отражение не спорило. Оно смотрело на меня с той же смесью решимости и легкого испуга, которая жила сейчас у меня внутри.

Что, если я не справлюсь? Что, если я окажусь плохим мужем? Грош цена всем моим паровозам, если я сделаю несчастной женщину, которая поверила в меня.

Я отошел от окна и задул лампу. Комната погрузилась в темноту, пахнущую остывающим фитилем и керосином.

Надо спать. Завтра мне нужна ясная голова. Твердые руки, чтоб не уронить кольцо. И спокойный голос, чтобы произнести клятву так, чтобы поверили не только люди, но и Бог.

Завтра, Андрей. Завтра ты начнешь самую главную стройку в своей жизни. И чертежей у тебя нет.

Глава 14

Вечер накануне свадьбы имеет свойство давить на нервы с особым цинизмом. Вроде бы всё готово, шестеренки смазаны, маховик раскручен, но ты сидишь и ждешь подвоха, как механик перед первым пуском двигателя, который собирал в темноте на ощупь.

Аня ушла час назад. Традиция, чтоб её. Невеста не должна ночевать под одной крышей с женихом перед венчанием. Умом я понимал: порядок есть порядок. Но вот нутром…

Нутром я чувствовал пустоту.

Дом Степана, который все эти дни гудел, как наш механический цех, вдруг затих. Семён с Демьяном умотали по каким-то последним поручениям, сам Степан, кажется, забаррикадировался у себя в кабинете, сводя дебет с кредитом.

Я сидел в гостиной. Один.

Тишина была не той, к которой я привык в тайге. Таежная тишина живая: там скрипнет сосна, там ухнет филин или ветер запутается в кронах. А здесь, в нашем доме, тишина была мертвой.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь. Нет ли легких шагов в коридоре? Не скрипнет ли половица под её ногой? Не зашуршит ли платье?

Ничего.

Странно, как быстро привыкаешь к человеку. Ещё полгода назад я был одиноким волком, грызущим мерзлую землю зубами. А теперь мне физически не хватало её присутствия. Не разговоров, не прикосновений даже, а просто ощущения, что она где-то рядом, дышит одним со мной воздухом, хмурится над чертежом или смеется над моими дурацкими шутками.

Дверь скрипнула, но шаги были слишком уверенными.

На пороге возник Игнат. В одной руке он держал два пузатых фужера, в другой — темную, запыленную бутылку без этикетки.

— Не спится, Андрей Петрович? — спросил он, проходя к столу.

— Не спится, Игнат. Тихо как-то. Непривычно.

Старый унтер хмыкнул, ставя стекло на скатерть.

— А то. Анна Сергеевна — она как огонь в печи. Пока горит — в доме живо. Ушла — и сразу зябко стало.

Он ловко выдернул пробку. Вино булькнуло, разливаясь по бокалам густой кровью.

— Это что? — я поднял фужер на свет.

— Цимлянское. Из старых запасов хозяина дома. Степан расщедрился, сказал — для успокоения нервов вам, Андрей Петрович, сейчас самое оно. А то сидите, как перед расстрелом.

Я усмехнулся и сделал глоток. Вино было терпким, вяжущим, с привкусом чернослива. Хорошее вино.

— Да не перед расстрелом, Игнат. Просто… мандраж. Вроде бы глупость. Я под пули ходил, медведю в пасть смотрел. А тут — в церковь зайти, «да» сказать. Чего бояться?

Игнат сел напротив, облокотился на стол.

— Медведь — он понятный, — сказал он, крутя ножку бокала. — Либо ты его, либо он тебя. Пуля — она дура, но тоже прямая. А тут, Андрей Петрович, вы судьбу свою на узел вяжете. Намертво. Тут страшно не за себя. Тут страшно ошибиться и другому жизнь поломать.

Я посмотрел на него. Игнат редко говорил о чем-то, кроме службы, охраны и калибра винтовок.

— Ты ведь женат был? — спросил я тихо.

Он кивнул. Медленно, словно голова вдруг стала тяжелой.

— Был. Двадцать годков назад. Марьей звали.

Он сделал большой глоток, не смакуя, словно воду пил.

— Хорошая была баба. Тихая. Я тогда ещё молодым унтером был, кровь горячая, ветер в голове. Всё воевать рвался, ордена на грудь вешать. Думал — вот вернусь героем, заживем.

Игнат замолчал. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была не пустой, а наполненной чужой, давней болью.

— И что?

— А ничего, — он горько усмехнулся. — Ушел в поход. На полгода всего. А вернулся — холмик на погосте. Горячка. Сгорела за три дня, пока я там француза гонял да шнапс пил. Я ведь даже проститься не успел. Приехал, а в хате пусто, только икона в углу да платок её на лавке забытый.

Он поднял на меня глаза. В них не было слез, только застарелая, въевшаяся в радужку тоска.

— Я