Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

Через три дня пришли новые вести.

Ситка пала. Японцы взяли город после двухдневного штурма. Гарнизон дрался до последнего, но силы были слишком неравны. Командир гарнизона, старый капитан, фамилии которого я не знал, подорвал пороховой погреб вместе с собой и окружившими его японцами, когда понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

Японцы праздновали победу. Их газеты вышли с кричащими заголовками: «Русский медведь получил по зубам!», «Аляска — наша!», «Империя восходящего солнца возвращает себе былое величие!».

В Лондоне «Таймс» писала о «справедливом возмездии за японские унижения двадцатилетней давности». В Берлине газеты радостно трубили о «начале конца русского владычества». Только в Париже молчали — наши союзники не знали, как реагировать.

А я ждал. Ждал, когда поезд с секретным грузом прибудет во Владивосток. Ждал, когда Артемьев и Циолковский доложат о готовности. Ждал, когда мои ракеты, мои «изделия», мои ангелы смерти будут нацелены на японские города.

Пантелей приходил каждый день с новыми донесениями. Англичане активизировались на всех фронтах. В Персии снова начались стычки с их патрулями. В Турции формировалась новая армия под английским командованием. В Германии проходили тайные мобилизационные мероприятия. Япония готовила второй десант — теперь уже на Камчатку.

Им казалось, что они загнали нас в угол. Что мы не сможем ответить на все удары сразу. Что наше технологическое превосходство ничего не значит, если враги атакуют по всему периметру.

Они ошибались.

Двенадцатого февраля 1916 года я получил долгожданную телеграмму из Владивостока: «Груз доставлен. Объекты готовы к работе. Ждем команды. Артемьев».

Я сидел в своем кабинете, сжимая в руке этот клочок бумаги, и понимал: сейчас я решаю судьбу мира. Сейчас я делаю выбор, который определит ход истории на столетия вперед.

Если я ударю — я стану первым правителем, применившим баллистические ракеты против мирных городов. Меня проклянут, назовут варваром, сравнивают с Чингисханом. Но японцы поймут, что нападать на Россию нельзя. Англичане задумаются, стоит ли продолжать войну. Немцы прикусят языки.

Если я не ударю — я покажу слабость. Я покажу, что на Россию можно нападать безнаказанно. И тогда война, настоящая большая война, начнется снова, и в ней погибнут миллионы.

Я вспомнил тот день, много лет назад, когда Пантелей пришел ко мне с предложением начать охоту на террористов. Я тогда долго колебался, мучился, искал оправдания. А потом пошел в Лавру, к старцу, и тот сказал мне: «Бери грех на душу, сыне. За други своя».

Сейчас я снова брал грех на душу. Только други мои были теперь не семьей и не друзьями — всей страной. Всей Россией. Всеми теми людьми, которые верили в меня, надеялись на меня, ждали от меня защиты.

Я взял лист бумаги и написал: «Владивосток. Артемьеву. Приказ: объект „Возмездие“. Цель — Токио, Иокогама, Киото. Время — по готовности. Да хранит нас Бог. Николай».

Телеграмма ушла в ночь. А я остался ждать.

Следующие три дня были самыми долгими в моей жизни. Я не спал, почти не ел, только ходил по кабинету, смотрел на карту, ждал вестей. Дагмар приходила, пыталась уговорить меня поесть, но я отмахивался. Дети заходили, смотрели с тревогой, но я не мог говорить с ними. Саша, мой наследник, герой танковых сражений, пытался отвлечь разговорами о войне, но я слушал его вполуха.

Я ждал. Ждал, когда мои «ангелы» долетят до Японии. Ждал, когда мир изменится навсегда.

Пятнадцатого февраля, в шесть часов утра по владивостокскому времени, Артемьев дал команду «Пуск».

Я узнал об этом через четыре часа, когда шифровальщик принес мне расшифрованную телеграмму: «Объекты успешно запущены. Дальность — 150 верст. Точность — в пределах расчетной. Ждем подтверждения попаданий».

Четыре ракеты. Четыре стальных птицы, начиненных взрывчаткой, унеслись в небо над Владивостоком, пересекли Японское море и обрушились на японские города.

Токио. Иокогама. Киото. И маленький портовый городок, название которого я даже не запомнил, — четвертая ракета ушла туда на всякий случай, для устрашения.

Я сидел в кресле и представлял, что происходит сейчас там.