Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

Я согласился. Не потому, что боялся осуждения — мне уже было все равно. А потому, что ракет у нас было всего четыре, и три из них мы уже использовали. Четвертая, не долетела до цели. Новые еще не произвели. Угроза была блефом — но японцы об этом не знали.

Мирный договор подписали в марте, на американском крейсере, стоявшем в нейтральных водах. Россия получала контрибуцию в размере ста миллионов золотых рублей, японские войска покидали Аляску, а мы обязывались не применять «оружие возмездия» против японских городов.

Японская делегация подписывала документ с каменными лицами, но я видел в их глазах страх. Настоящий, животный страх. Они боялись, что в любой момент с неба может упасть смерть. И этот страх останется с ними навсегда.

С Англией было сложнее. Они не объявляли войны, но вели ее всеми способами. Диверсии на границах, подрывная деятельность внутри страны, поддержка наших врагов — все это продолжалось. И я понимал, что рано или поздно нам придется столкнуться с ними напрямую.

Но пока они выжидали. Ракетный удар по Японии отрезвил даже самых горячих голов в Лондоне. Они поняли, что Россия — это не тот противник, с которым можно справиться чужими руками. Что за нашими границами стоят заводы, производящие танки и самолеты, вертолеты и ракеты, и что наши ученые работают не покладая рук.

В мае 1916 года я выехал в инспекционную поездку по стране. Мне нужно было увидеть все своими глазами — заводы, стройки, города, людей. Нужно было понять, готова ли Россия к той большой войне, которая неизбежно надвигалась.

Первой остановкой был Волхов. Гидроэлектростанция, которую мы построили по моим чертежам, работала на полную мощность. Огромные турбины гудели, вырабатывая электричество для Петрограда и окрестностей. Инженеры с гордостью показывали мне новые цеха, где уже монтировали оборудование для следующих ГЭС — на Днепре, на Ангаре, на Енисее.

— Через десять лет, Ваше Величество, — говорил главный инженер, — вся Россия будет освещена электричеством. Все города, все заводы, все деревни. Мы построим такую энергетическую систему, какой нет нигде в мире.

Я кивал, улыбался, жал руки. Но в душе думал о другом. Электричество — это хорошо. Но война требует не только энергии. Она требует металла, топлива, оружия, солдат.

Следующим был Урал. Магнитогорский металлургический комбинат, который мы строили последние пять лет, поражал воображение. Огромные домны, мартеновские печи, прокатные станы — все это работало, дымило, гремело, выдавая тысячи пудов стали каждый день.

— Титан, Ваше Величество, — директор завода, молодой инженер с горящими глазами, показывал мне новые цеха. — Мы освоили производство титана в промышленных масштабах. Никто в мире такого не умеет. Алюминий, титан, специальные стали — все для авиации, для ракет, для подводных лодок.

Я смотрел на раскаленные болванки, на рабочих в потных рубахах, на инженеров у чертежных досок, и чувствовал гордость. Это я все начал. Это мои чертежи, мои идеи, мои знания из другого мира превратились в реальность. Но цена... цена была высока.

В Сибири я пробыл две недели. Посетил Транссиб, который теперь был не просто дорогой, а настоящей артерией, связывающей Европейскую Россию с Дальним Востоком. Поезда шли один за другим, везли лес, уголь, руду, зерно, людей. Города вдоль магистрали росли как грибы — Новониколаевск, Красноярск, Иркутск. Везде строили, везде кипела жизнь.

В Чите я встретился с атаманом Семеновым, который держал под контролем Забайкалье. Хитрый, жесткий, но преданный России человек. Он докладывал о положении на границе с Маньчжурией, о японских провокациях, о настроениях среди местного населения.

— Держись, Григорий Михайлович, — сказал я ему на прощание. — Скоро будет жарко.

— Не впервой, Ваше Величество, — усмехнулся он. — Отобьемся.

Из Читы я вылетел на самолете во Владивосток. Летели над тайгой, над горами, над бескрайними просторами, и я думал о том, как изменилась Россия. Еще пятьдесят лет назад здесь была дикая земля, населенная кочевниками и каторжниками. А теперь — заводы, города, железные дороги, аэродромы.

Владивосток встретил меня военным оркестром и шпалерами матросов. Город жил флотом — здесь базировалась Тихоокеанская эскадра, здесь строились новые корабли, здесь готовились к возможной войне с Японией. Но главное — здесь, в секретных ангарах, хранились наши новые ракеты.

Артемьев и Циолковский встретили меня на полигоне. Старенький уже Циолковский, с жидкой бородкой и безумными глазами гения, тряс мою руку и говорил без умолку о новых проектах — о межпланетных перелетах, о космических