"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир, не отводя взгляда, протянул обе руки и крепко схватил сына за плечи. Пальцы его сжались сильно — так, что костяшки побелели, жилистыми дугами выступили на тыльной стороне ладоней. В этот момент он держал мальчика будто между жизнью и пропастью, ни дать, ни отпустить, ни прижать по-настоящему. Братислав чуть дёрнулся, конь выпал из рук, затих на полу, а плечи под пальцами отца стали тоньше, уязвимее, словно сейчас он сжал не ребёнка, а какое-то дрожащее, беззащитное сердце.

Владимир смотрел на сына долго, из-под тяжёлых бровей, и в этом взгляде было слишком много: и тоска, и злость, и какая-то беспомощная нежность, которую он пытался спрятать за силой рук.

— Ты вырос… — сказал он негромко, но будто стиснув зубы. — Вырос без меня.

— Папа… — сказал малыш и обнял его за шею.

Владимир будто окаменел на мгновение, пальцы всё ещё вцеплены в тонкие плечи сына. В глазах — растерянность, будто не знал, что делать дальше, как будто этот маленький шаг к близости давался ему труднее любого боя. Он вздохнул, взгляд метнулся в сторону, потом осторожно, как будто учился впервые, медленно обнял Братислава. Его движения были неловкими, скованными, словно он боялся сделать больно, но всё равно прижал мальчика к себе, прижав подбородок к макушке сына.

Братислав сжался в его руках, уткнулся лицом в его грудь, обнял за шею, тихо всхлипнул. Владимир замер, уткнувшись лицом в тёмные волосы мальчика, глаза его были закрыты, плечи дрожали — едва заметно, но Кира увидела, как по его лицу пробежала тень того, что давно просилось наружу.

Кира не могла отвести взгляда — грудь сдавило тяжёлым, острым чувством, словно что-то ломкое, почти невыносимое, подступало к самому горлу. Внутри всё сжалось — и жалость, и боль, и странная надежда, не дающая согреться.

Через минуту Владимир тяжело выдохнул, разжал объятия, осторожно поставил сына на пол, будто боялся собственных рук — как будто они могли сделать нечто лишнее, разрушить это хрупкое перемирие. Он шагнул назад, плечи снова напряглись, взгляд стал строгим, будто всё только что случившееся было ошибкой, которую нельзя повторять.

— Всё. Спать ему.

— Он только что…

— Спать, — сказал он твёрдо. — Завтра тяжёлый день.

— Для кого? — спросила Кира.

— Для всех, — сказал он. — У нас нет времени на радость. Мы на грани.

Он шагнул к двери, остановился.

— Я вернулся, — добавил он тихо, без пафоса. Словно констатировал факт. — И пока я здесь никто вас не тронет.

Кира открыла рот, чтобы что-то сказать — столько слов рвалось наружу, и ни одно не смогло пробиться сквозь ком в горле. Всё, что она хотела — спросить, упрекнуть, обнять, остановить — застыло, застряло где-то внутри, тяжёлое, безмолвное.

Владимир взглянул на неё — коротко, резко, с той воинской прямотой, как будто не было между ними ничего, кроме обязанностей и войны. Его кивок был сухим, почти командным, не оставлял пространства для чувств — только для долга.

Он шагнул к двери, жестом подозвал варягов, бросил им через плечо новые распоряжения, и его голос раздался глухо в полутёмном коридоре. Варяги ожили, задвигались, поднялись с лавок — и исчезли за ним, оставив горницу пустой и вдруг ещё более холодной.

Кира стояла посреди горницы, её пальцы крепко сжимали руку Братислава, который жался к ней, всматриваясь в пустоту. Свет лучины дрожал на стенах, тени плясали по бревнам, и впервые за долгие месяцы она почувствовала: он действительно вернулся.

Но с ним вместе в этот дом вошла война — тяжёлая, серая, неумолимая, растекающаяся по углам, как холод, который уже нельзя выгнать никаким огнём.

Очаг лениво тлел, словно устав от всего, что видел: редкие алые пятна в золе мигали, мерцали и тут же исчезали, унося тепло вглубь. Лампада давно догорела, тонкая лучина дымила, едкий запах пропитывал светлицу, и всё вокруг погружалось в вязкую, тревожную полутьму. Казалось, даже стены терема затаились, тени сгущались в углах, слушая, боясь пропустить хоть одно слово.

Кира сидела на лавке, спина согнута, ладонь вцепилась в край — так, что костяшки побелели. Она держала себя, будто могла соскользнуть, исчезнуть, если отпустит хоть на миг. Вторая рука привычно тянулась к груди, где всё ещё ощущалось тёплое, дрожащее послевкусие встречи. Из кроватки раздавалось Братиславово сопенье — короткое, перемежающееся хриплым всхлипом, как у сонного щенка, переворачивающегося с боку на бок. Каждый этот шум казался почти чудом: вот он дышит, значит, живы.

Владимир устроился рядом, но чуть в стороне, как будто за этой лавкой проходила граница. Он сидел, сутулясь, локти упёрты в колени, руки сцеплены в замок, пальцы побелели от напряжения. Его взгляд был опущен, сосредоточен на тлеющем очаге — так пристально, будто в этих углях он мог вычитать ответ на свой внутренний вопрос, увидеть там прошлое, которое уже давно выгорело и стало пеплом.

Кира с трудом выдавила из себя шёпот — голос прозвучал так тихо, что казалось, стоит сказать чуть громче, и стены не выдержат, дадут трещину.

— Ты… ты можешь сказать? — спросила она, слова цеплялись друг за друга, ломались на полпути. — Сейчас… пока он спит.

Всё вокруг застыло. Владимир молчал долго, так долго, что эта пауза стала почти вещью, материальной и невыносимой. Время растянулось между ними, как тонкая нить, готовая лопнуть от любого движения.

Потом он качнул головой — еле заметно, почти неуверенно, как человек, который не находит в себе ни сил, ни смысла, чтобы что-то объяснить.

— Ну… да, — он втянул воздух, как человек, которому больно дышать. — Ты уже всё слышала, я думаю.

— Я слышала только обрывки. На торгу. Потом от дружинников. Но… скажи ты.

Он поморщился. Будто от того, что она хочет услышать именно от него.

— Что тебе сказать? — спросил он тихо. — Что брат мой… — он запнулся, глухо выдохнул, — что его… нет?

— Да.

Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую грязь. На пальцах осталась чёрная дорожная пыль.

— Олег убит, — сказал он без выражения. Не скорбь, не ярость — пустота, в которой звенел металл. — Всё. Точка.

Кира закусила губу и кивнула.

— Но как…

— Как? — Он фыркнул, но без смеха. — Как всегда в нашей семье. Толпа. Мост. Паника. Люди наступили. Или…