"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она почувствовала, что внутри становится холодно и глухо.

— То есть… это точно? Не слух?

— Точно, — ответил он. — Я видел людей, которые оттуда бежали. Я видел тела.

— Я видел его плащ. Этого достаточно.

Кира на секунду опустила веки, позволив себе этот крохотный уход в темноту — там, внутри, закрутились мысли, тяжёлые и глухие.

«Олег мёртв. Первый из братьев — мёртв».

Эта фраза ударила её изнутри, разорвала привычный ход вещей, будто кто-то вытащил бревно из стены, и дом затрещал по швам. Сердце сжалось, ладонь сама сжала край лавки крепче, будто только так можно было остаться в этой реальности.

Она медленно открыла глаза — и тут же встретилась с его взглядом. Владимир уже не смотрел в огонь; он поднял голову, уставился на неё в упор, тяжело, не мигая. В этих глазах не было жалости, только упрямое, неотвратимое знание того, что случилось. Смотрел, как человек, которому нечего скрывать, но и некого жалеть, — в его взгляде была усталость долгой зимы и горечь, которая не проходит ни от слов, ни от времени.

— Теперь я следующий.

— Не говори так.

— А как говорить? — он чуть поднял голос, но тут же опустил его, бросив взгляд на кроватку. — Как? Это правда. Я следующий. Он убрал одного, уберёт и второго. Легче простого. Потому что я… — он потрогал грудь в районе сердца, — я сейчас пустой. У меня нет войска. Нет тыла. Нет ничего.

— Есть Новгород.

— Новгород любит того, кто даёт золото и защиту, — отрезал он. — А у меня… от золота только пыль осталась, защитников — десять, и те полуживые.

Кира подалась ближе.

— Владимир… ты же вернулся. Значит, будет шанс заново…

— Вернулся? — он горько усмехнулся. — Я вернулся потому, что сюда не успели поставить засаду. Только поэтому. Не потому, что умный. Не потому, что сильный. А потому что повезло.

Кира медленно, почти незаметно для самой себя, протянула руку вперёд. Пальцы дрожали, ладонь раскрывалась неуверенно, будто между ними был не воздух, а вязкая, холодная вода. Она коснулась его плеча — осторожно, только кончиками пальцев, будто боялась обжечься или сломать что-то хрупкое.

Владимир остался на месте, не отодвинулся, не убрал её руку, не изменился в лице. Он сидел неподвижно, как высеченный из камня: плечи тяжёлые, дыхание ровное, взгляд всё так же не отводил от неё. В этом молчании было не согласие и не примирение — скорее, усталое терпение, равнодушие, за которым скрывалась усталость от боли, от слов, от вопросов, на которые нет ответа. Кира ощущала под своей ладонью его тепло, тяжесть мышц, и это тепло было единственным, что связывало их в этот момент, — зыбкая, но всё ещё живая ниточка, на которой держалась их жизнь.

— Ты же жив, — прошептала она. — Значит уже выиграл половину.

Он покачал головой.

— Нет.

— Жив — это не выиграл. Это… отсрочил. Ярополк знает. Он знает, что я ушёл. Он знает, что у меня есть сын. И он не оставит нас.

Кира вся напряглась.

— Ты… ты уверен, что он знает про Братислава?

Он глянул на неё хмуро.

— Я уверен, что он знает всё, что ему нужно знать, — он мотнул головой в сторону кроватки. — И ребёнок — не секрет. В Новгороде язык короче трёх шагов не держат.

Кира сжала руки.

— Значит он будет охотиться и на него?

— На тебя — тоже, — спокойно сказал он.

— За что… на меня?

— За то, что ты — мать его сына, — ответил он сухо. — За то, что ты удержала Новгород, пока меня не было. За то, что ты… — он чуть качнул головой, будто пытаясь подобрать слова, — за то, что ты стала центром. А центры всегда рубят. Чтобы трещина пошла.

Она попыталась заговорить, но в горле встал тугой, вязкий ком — слова застряли внутри, распирая грудь, будто что-то острое, тяжёлое росло прямо под дыханием. Казалось, если сказать хоть звук, всё вокруг рассыплется, и этот крохотный остров, на котором они сидят вдвоём, исчезнет в темноте.

Владимир выждал, прислушиваясь к её молчанию, будто дал ей время, а потом снова заговорил. Голос его был хриплым, сдавленным, но ровным, в нём не было ни надежды, ни злости — только необходимость идти дальше, объяснять то, что не поддаётся объяснению.

— Я видел сегодня людей, Кира. На улицах. Смотрят… не так. Не просто радость, что я жив. Они смотрят на меня как на… — он сморщился, — как на тень. Как на того, кто вернулся, но уже не князь. А беглец. Им нужно доказательство, что я не слабее Олега. Что я не второй, кого затопчут.

— И ты… ты хочешь… что? Войну? Сейчас?

— Я хочу выжить. Поняла? Выжить. Я хочу, чтобы этот… — он кивнул на кроватку, — рос, а не лежал под курганом. Я хочу, чтобы тебя не подвесили на воротах, как подстреленную птицу. Я хочу… — он подавил ярость, говорил тише, — я хочу, чтобы мы жили дольше недели.

Кира вслушивалась в его слова, почти не различая их, — смысл утопал в этом низком, усталом голосе, а воздух вокруг становился всё плотнее, тяжелее, будто сама светлица медленно уходила на дно ледяной реки. Звуки гасли: скрип бревен, потрескивание углей, даже дыхание Братислава стало глухим, как сквозь толстое стекло. Всё сжималось, душило, не позволяя вдохнуть по-настоящему.

Она не сразу поняла, что её рука уже сжимает его ладонь — сначала осторожно, почти несмело, потом крепче, будто только в этой хватке можно удержаться на поверхности. Пальцы Владимира были холодны, крепки, но она не отдёрнула руки — наоборот, сжала сильнее, вложив туда всю накопившуюся за эти месяцы тревогу, весь страх, что остался невысказанным, всю память о прошлом, которое уже невозможно вернуть.

— Я помогу, — сказала она. — Что бы ни было. Я знаю город. Я знаю людей. Я держала всё это, пока тебя не было. Я…

Он резко перебил:

— Я знаю, — он смотрел в упор. — Я видел, что ты сделала. Списки. Суд. Раздачи. Люди шепчут. Они шепчут о тебе больше, чем обо мне.