"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Горница медленно опустела — бояре выходили по одному, кто-то задерживался у порога, кто-то бросал быстрый взгляд через плечо на алый шёлк, на тяжёлое серебро, на других, словно пытался понять: кто теперь ответит за то, что случилось. Дверь за последним затворилась туго, и сразу стало необычно тихо — настолько, что каждый звук обнажился. Было слышно, как в очаге вяло потрескивает уголь, как по углам гуляет сырой сквозняк, и как в самом дальнем углу один из холопов всхлипнул или просто судорожно втянул воздух, не разобрать — от холода или страха.

Кира осталась почти одна — пустота казалась слишком широкой, звенящей, будто сама светлица стала чужой. Только у стены остались двое молодых холопов: их приставили «присматривать за дарами», но оба держались так, словно хотели слиться с бревенчатой стеной, не сметь взглянуть ни на что, кроме собственных башмаков. Один переминался с ноги на ногу, стараясь не выдать дрожи, другой тёр рукавом нос, исподлобья поглядывая на сверкающее серебро, но тут же уводил взгляд.

Кира медленно подошла к столу. Алый шёлк лежал, будто ждал — тяжёлыми, глубокими складками, в которых прятались свет и тень. Казалось, что если коснуться ткани, она сама начнёт двигаться, скользить по столу, будто живая. В комнате стало холодно — или просто слишком тихо, чтобы не почувствовать этот холод кожей.

Она протянула руку, кончики пальцев зависли над тканью, ещё секунда — и вдруг один из холопов дёрнулся, вздрогнул всем телом, будто его окатили ледяной водой. Лицо его побелело, глаза округлились, и он сделал крошечный шаг назад, зажав ладони за спиной.

— Княгиня… может… не надо? — пробормотал он тихо. — Я… слышал… лучше не трогать.

Она не посмотрела на него.

— Почему?

Холоп сглотнул.

— Говорят… цвет плохой. Ну… вы ж знаете.

— Я знаю.

Пальцы коснулись алого шёлка — тот оказался ледяным, будто пролежал всю ночь на открытом снегу. Под тонкой, гладкой поверхностью чувствовалась странная упругость, и в эту секунду Кира ясно представила себе, как этот снег ложится на тело убитого — холод, впитывающийся в ладонь, оставляющий после себя не озябание, а оцепенение. По руке прокатилась дрожь, будто внутри всё на миг остановилось.

Холопы у стены испуганно переморгнулись. Один опустил глаза, другой прикусил губу, но оба не сводили взгляда с её руки — словно ждали, что сейчас произойдёт что-то запретное, что ткань оживёт или в горнице раздастся чужой, незнакомый голос. Тишина становилась всё гуще, нависала над ними тяжёлым, липким саваном.

— Княгиня, а правда… — начал один. — Правда, что этот шёлк… для…

Он замолчал, будто язык перестал слушаться, а слова рассыпались, так и не слетев с губ. Лицо его осталось бледным, взгляд скользнул к двери, словно там могла быть подсказка или помощь, но ответов не было нигде — только сырой полумрак, холодная ткань на столе и тревожное, давящее ожидание.

Кира не стала ждать, пока кто-нибудь нарушит эту тишину за неё. Слова сами прорвались сквозь онемение, голос прозвучал глухо, низко, будто где-то в груди.

— Для мёртвых.

Холоп вздрогнул.

— Так… значит… это он… это Ярополк… он…

— Замолчи, — сказала Кира тихо.

Он сразу опустил голову, уткнулся взглядом в пол, плечи его ссутулились, будто хотел исчезнуть, стать тенью у стены. Вся его поза — покорная, смиренная, наполненная немым страхом перед тем, что сейчас откроется на столе.

Кира медленно взялась за края ткани, обеими руками, чтобы не дрожали пальцы. Тянула осторожно, будто поднимала не шёлк, а нечто запретное, опасное. Складки падали с её ладоней, струились по столу тяжёлой волной — алый, густой, как кровь, цвет был слишком насыщенным для света зимней горницы. Материя казалась влажной, чуть липкой, и становилось ясно — это не просто подарок, не диковинная ткань, а нечто большее, чем вещь.

Кусок развернулся полностью, алое полотно вытянулось между её руками, тяжёлая ткань потянула вниз. Холопы оба разом выдохнули, в их дыхании слышалось облегчение и ужас — будто перед ними и вправду раскинули кожу убитого, и этот жест был не про мир, а про чужую, страшную волю. В горнице запахло сыростью, пролитой кровью и чем-то ещё, что не прогнать ни ветром, ни огнём.

— Такая… большая, — шепнул один.

— На кого… это? — спросил другой. — На… на князя? На…

Он замялся.

— На нас всех, — сказала Кира. — Кому хватит места.

Холопы переглянулись — быстро, испуганно, глаза у обоих были широко раскрыты, губы побелели. Один судорожно сглотнул, второй сжал руки так крепко, что костяшки побелели. В их взгляде мелькнуло немое: «Что это значит? Почему нам велено смотреть?».

Кира медленно, аккуратно опустила ткань обратно на стол. Алая тяжесть легла ровно, без складок, и на миг показалось, что под её руками стол стал ниже, будто шёлк давил не только цветом, но и каким-то невидимым грузом. Пальцы отозвались слабой дрожью, ладонь всё ещё чувствовала холод ткани, как напоминание о том, что случилось в этой горнице, и что теперь уже не изменить.

— Где серебро?

Один из холопов вдруг вскинул руку, едва слышно кашлянул, указал на серебряный ящик с затейливыми узорами, что всё это время стоял у края стола, будто ждал своей очереди. Второй, постарше, наклонился, чтобы открыть крышку, но пальцы его дрожали так сильно, что он трижды промахнулся по задвижке — металл лязгнул, крышка звякнула, и каждый звук отзывался в тишине, как удар. Лицо его покраснело, губы прикусил до крови.

Кира молча придвинулась ближе, сама потянулась к крышке — поддела её ладонью, откинула в сторону, и петли скрипнули глухо, разрывая мёртвое безмолвие. Ящик раскрылся широко, в полумраке заблестели ровные, тускло сияющие слитки — выложены рядами, как кирпичики, ни единого изъяна, всё отполировано до зеркального блеска. Монеты, разного размера и достоинства, лежали по краям, цепочки с тяжёлыми звеньями свивались тугими клубками. Среди них поблёскивали серьги, кольца, застёжки, будто это сундук купца, а не вражеский дар.

Всё выглядело неестественно чистым — ни пылинки, ни пятнышка, как будто это серебро только что вышло из рук мастера, не тронутое ни временем, ни жизнью. Блеск отталкивал, холодил, не было в нём тепла или памяти — только чужая, показная сила, от которой становилось не по себе.

— Как кровь не пахнет, странно, — сказал один холоп, сам не заметив, как это вырвалось.

Кира наклонилась ближе, локти поставила на край стола, вгляделась