"Фантастика 2026-78". Компиляция. Книги 1-28 - Денис Арзамасов

Со стаканом в руке я бездумно, если исключить мысли сугубо безрадостные, медленно шёл вдоль правой стены. На ней висело несколько картинок, небольших. Пока Петька учился рисовать за тем самым мольбертом, что сделал своими руками, пока ходил в художественную школу, я помнил все эти слова: «этюд, набросок, эскиз, зарисовка». Они, кажется, даже чем-то отличались одно от другого, и сын мне несколько раз это важно пояснял. Но вот сейчас как-то не вспоминалось. А потом мысли и вовсе вылетели из головы, все до единой.

Один из этюдов или набросков висел чуть криво. То ли Распутин в запале сдвинул, пока руками размахивал, то ли ещё по какой-то причине. Но петелинская пристальная внимательность к деталям, весь день молотившая на всю катушку, этого не заметить не могла. И я протянул руку, чтобы навести порядок, хотя бы чисто геометрический и хоть в чём-то. А потом присмотрелся к линиям и теням на бумаге — и едва не выронил стакан.

На рисунке был дом. Простой деревенский дом за редким палисадничком. Чёрно-белое исполнение не давало понять, какого он был цвета. Зато об этом орали наперебой три памяти Михи Петли. Дом был зелёным. А наличники — белыми, пусть и очень потемневшими от времени за те сорок лет, что я их не видел. Это был наш дом, мой, в той самой родной деревне. Вон за тем окном стояла матушка-печка, на которой прямо сейчас спал я сам. И видел сны, быть может.

Медленно отведя от рамки левую, прокушенную, руку, я осушил стакан и освежил. И только позвякивание горлышка графина о край посуды как-то вязалось с происходящим, будучи реальным. В отличие от всего остального: меня, старцев, генералов контрразведки и дореволюционного Петрограда за окнами. И от нарисованного карандашом дома. Который смотрелся так, будто рисовали его, глядя с какой-то неожиданной точки. И что-то мне подсказывало, что точкой той была печная труба пятого дома по левой стороне через прогон.

Все четыре памяти, кажется, онемели, стараясь выудить хоть один относительно цензурный эпитет для моего состояния. Судя по звонкой тишине в голове — безуспешно. Я смотрел на родной дом. Он смотрел на меня искоса, будто задумав какую-то хитрость. Или подавая знак. И я посмотрел с уважением на стакан мадеры. Больше подать такой разумной мысли совершенно точно было некому.

Рамку снял со стены бережно, будто за ней могла таиться ниточка Ариадны, что провела бы меня домой, на печку. Или леска растяжки. Не знаю, были ли они уже в ходу в этом времени? Память Фаддея-Михаила на этот счёт ничего определённого не сообщала. Но как бы то ни было, мне повезло: мины на стене не было. И я развернул этюд оборотной стороной. А потом снова набулькал крымского. Руки уже почему-то не дрожали. Но стали подрагивать колени, поэтому пришлось придвинуть к буфету стул и усесться на него, как перед невозможным пока телевизором. И осторожно вытянуть из подмышки опасную бритву, трофейную, с надписью «Friedr. Herder Abr. Sohn.» под двумя скрещенными ключами. В том, что она отменно заточена, я убедился ещё утром, в казарме, когда хотел было побриться, но решил, что после припадка водить по лицу таким лезвием — так себе решение.

Эскиз был наклеен на холст. С обратной стороны на том холсте была несколькими стежками примётана тонкая полупрозрачная бумага вроде кальки. Я срезал белые нитки, вытянув их одну за другой, и положил в карман шинели. Не то взяв пример с Распутина, у которого в карманах тоже всякого хлама хватало, не то решив не оставлять лишних улик. Странная мысль для того, кто собирался в самое ближайшее время покинуть место преступления, пусть и не сделав ни единого лишнего шага с дивана. Ну, кроме, пожалуй, единственного и основного, решительного. Отдельно удивили, хоть на общем фоне и не очень заметно, две таблетки-капсулы из двух желатиновых половинок, так же притянутые парой стежков слева и справа от кальки. Одна была синей, вторая — красной.

Дотянувшись до стола, достал лист чуть кремовой бумаги, похожей на ту, на какой было написано последнее письмо прадеда его ангелу Дуняше. Положил поверх него тончайшую кальку. Так стало гораздо лучше и удобнее. Но понятнее не стало ничуть. И читать тоже пришлось трижды, медленно, заставляя себя не торопиться и вдумываться в каждое слово, будто насильно проталкивая их в сознание. Которое, кажется, сопротивлялось яростно. Потому что написанное не укладывалось даже в сказочные рамки бабули-генерала-лейтенанта.

"Здравствуй, Миша.

Кроме тебя, вряд ли кого-то заинтересует неверный угол наклона изображения и бедный деревенский домишко на дешёвой картинке. Если ты это читаешь — знай, что Времени у тебя остаётся ровно до восемнадцати часов. Тогда в дверь зайдёт без стука господин Освальд Рейнер и застрелит тебя из револьвера Webley Mk VI. Полагаю, к этому часу тебе будет лучше спать сном, достаточно крепким для того, чтобы не ощутить всей гаммы чувств от крупного английского калибра. Картина поможет тебе в этом. Как и в том вашем известном фильме, здесь две пилюли: красная и синяя. Но, в отличие от хитреца в зеркальных очках, принять тебе я предлагаю обе. В течение четверти часа ты будешь готов к обратному переходу и перенесёшь его без неприятных последствий. А буквы эти к тому времени пропадут, даже если не сжечь сие послание.

Когда вернёшься — первым долгом убедись в том, что твои близкие живы и здоровы. Если расчёт был верным, этот переход должен будет оказаться последним. Когда достоверно будешь знать, что ты никого не потерял, в печке, травах, дровах и чайнике отпадёт необходимость. Придумай сам, что сделать с инвентарём.

Дуняше передай поклон и самые тёплые слова. Увы, в той ветви, куда попадёшь ты, нам не выпала судьба быть вместе. Но во многих других мне повезло прожить с ней многие десятилетия душа в душу, чему я рад безмерно. Вряд ли мои слова извинений будут ей нужны и приятны, но постарайся, если выпадет случай, сказать, что я люблю её, ангела моего, больше жизни, и не устаю по сию пору исправлять новые и новые петли, связывая узор времени так, чтобы и там мы были вместе. И в подавляющем большинстве случаев дальше мы продолжаем свой путь так, как не вышло: с венчанием, детками и внучатами. Верю, что и в твоей ветви должно стать ладно.

Благодарю тебя от всего сердца за самоотверженность и честь, без