Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

по размерам, рассчитанный на много детей сразу. Потёртые перекладины качелей и бортики песочницы говорили о том, что уголок не только не был тесен и весна жизни в нём цвела постоянно. Великие чуда, вершины любви здесь явно чувствовали себя великолепно. А следы починки кое-где говорили о том, что детки были талантливыми, все в отцов: могли и лом погнуть, и цепи порвать, и след в истории оставить. Об этом сообщали кривовато вырезанные на скамейках и песочницах имена. «ПЕТR», где последняя буква была зачеркнута и вырезана рядом правильно: «Я». Коля. Киря. Таня. Света.

Выходя на улицу, заперев входную дверь на старый замок и повесив ключ на «тайный», всей деревне известный, гвоздик под крышей крыльца, мы с Таней поклонились дому до земли. Точнее, до натоптанной тропинки в снегу. Дырявый медный чайник, таинственный гармонический резонатор, при этом съехал в рюкзаке и треснул мне по затылку, будто намекая, что Время-то, может, есть и всегда, но терять его — дураком быть.

— Михал Петровичу! — донёсся старый, но вполне бодрый голос справа.

— Деда Петя, день добрый! Как здоровье, как баба Люба? — образы соседей внутренний архивариус, видимо, уже разобрал и выложил в открытый доступ.

— Путём, Мишаня, путём, спаси Бог! А вы в Тверь, никак? — хитроватый прищур давал понять, что дед неслучайно оказался в палисаднике, шагнув туда с крылечка, хромая.

— В неё самую, деда Петя. Привезти чего в другой раз? — похоже, «прогрузились текстуры» и у Танюхи.

— Мотыля! Мотыля бы, ребят. Уж больно знатный мотыль в тот раз был, калиброванный, один к одному, карась на него пёр, как наши на Мадрид! — закивал дед. О том, почему не немцы, а наши, и на Мадрид, а не на Москву, память пока не сообщала.

— Добро, будет мотыль, — кивнул я.

— И это, Мишань, — сбавил голос до сугубо тайного дед, покосившись с опаской на собственное крылечко за спиной, — Шустовского того бы мне, а? Парочку бы? Только опять так, чтоб Любаня не прознала.

— Сделаем, — подмигнул я соседу и продолжил уже громко, — с запасом мотыля привезу!

— Храни тя Бог, Мишаня! Петру Палычу и Лене Степановне поклон! Татьяне Степановне и Виктору Викторычу тоже, и Авдотье Романовне нижайший! Кириллу Николаевичу! Деткам здоровьица!

Напутствия неслись в след из-за соседского палисадника. Их повторяли соседи за другими заборами, кивая и кланяясь нам с ожившей ведьмой. Мы вежливо кивали в ответ, тратя невероятные силы на то, чтоб не сорваться на бег в сторону Ромы, который должен был, наверное, дожидаться нас за околицей Макарихи.

Эпилог

— Это чего, Миш? — ахнула Таня, когда мы поднялись от поля к соседней деревне, преодолев примерно полкилометра по своим же старым следам.

— Боюсь, не удивлю, Танюх. Я хрен его знает, чего это такое, — выдохнул я, глядя на открывшуюся картину.

Оставленную нами пару дней и пару-тройку смертей назад почти вымершую деревню было не узнать. Дымок над трубами, мычание и квохтанье, гогот и блеянье, удары молотков и топоров, рычание бензопил. По пути попадались двойные ленты лыжней — накатанных так, будто по ним не один день и не один класс школьников проходил. На ближнем из домов я разглядел два флага: привычный бело-сине-красный и имперский, гербовых цветов, чёрно-желто-белый. Тот, под каким российская армия не проиграла ни одной баталии, как уверяла какая-то из памятей.

— Ты точно только Распутина спас? — с сомнением спросила Таня, глядя на меня очень подозрительно.

— Я уже ответил, Тань, — только и смог выговорить я.

У забора крайнего дома, на котором красовалась табличка «Полицейский участок» и что-то про уезды, волости и губернии, написанное мелким шрифтом, стоял пикап. Хотя, скорее грузовичок. Или ещё скорее броневичок. И смотрел прямо на нас, поднимавшихся по склону. И только что хвостом не вилял.

— Миша-а-а, — выдохнула бывшая ведьма.

— Таня-а-а, — в тон ей протянул я, по-прежнему не имея ни единого слова для комментариев.

А потом у меня в кармане вздрогнул брелок — и машина перед нами взрыкнула, запуская двигатель. И из-под неё с истошным мявом вылетел дымчато-серый котище, явно до смерти перепуганный тем, что его укрытие вдруг издало звук, с каким только быкам-производителям здороваться, роя копытом землю.

Так. Ну, допустим, это Рома. Вероятно, в истории России, когда внутренний архивариус или библиотекарь, или кто там сейчас наводил порядок в голове, разберутся, мне откроется много нового и неожиданного. И не только в части «как наши на Мадрид». Вспомнилась читанная в какой-то из прошлых памятей книжка про парня, которому повезло выиграть в лотерею приличные деньги. У него в голове регулярно спорили и иногда, нечасто, соглашались друг с другом внутренние реалист, фаталист и скептик. Тогда это показалось мне тревожным звоночком, первым звонком к спектаклю «По дороге в комнату без окон». Теперь тревожно звенело, кажется, всё вокруг.

Фары пикапа вспыхнули жёлто-оранжевым, как глаза тигра. Или орла. Скорее, орла, потому что, подойдя ближе, на ногах, почти утративших всё к ним доверие, я увидел на массивной решётке радиатора размашистую надпись «Руссо-балт». А на капоте, будто добивая синхронно вздрогнувших нас с Танюхой, открылся лючок из которого бесшумно показался двуглавый имперский орёл. Не похожий на памятный по Роллс-Ройсам «дух экстаза», статуэтку богини Ники, будто готовившейся к прыжку в воду. Символ Российской Империи выглядел весомо, монументально, но при этом как-то стремительно, и образ всего остального автомобиля не дополнял, а убедительно завершал и подчёркивал. Куда там вашим прыгунам в воду.

Цвет машины, в прошлую нашу с ней встречу тёмно-синий, украшенный с боков и по бамперам национальным орнаментом из привычной весенней грязи, сейчас больше всего напоминал военные самолёты-истребители. И, почему-то, крейсер «Аврору» из прошлой памяти. Наверное, монументальностью и мощностью очертаний. В этой же памяти место главного флагмана революции пустовало. Как и все полки, отведённые под Великую Октябрьскую Социалистическую. Зато показались картинки других флагманов, привычные с детства, виденные на открытках и плакатах. Другие крейсера, ракетные и десантные корабли под имперскими знамёнами, нарисованные на фоне узнаваемых архитектурных памятников Северной Африки, Персидского залива, Западной Европы и обеих Америк.

Таню я подошёл было привычно подсадить, но едва не отскочил, когда из-за открытой двери, из порожка бесшумно выехали и разложились три ступеньки, серых, матовых, будто из оружейной стали. На каждой из которых значилось: «Т-800».