Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

ни штыки, ни шпаги, ни пули егерей. Раз с его головы сорвало фуражку, комиссар даже не заметил этого. В другой штык распорол куртку на боку, на палец левее – и пятьдесят сантиметров стали вонзились бы ему в печень, комиссар хоть бы руку приложил к возможной ране. В третий – на него налетел особо ретивый поручик в белом мундире добровольца со шпагой в руках, удар, другой, третий, поручик падает, а комиссар уже присматривается к молоденькому старшему лейтенанту. Тот срывает горло, пытаясь организовать солдат, и это у него вполне неплохо выходит.

Едва Омелин управился с недостатком комсостава в центре, как к нему примчался на взмыленной лошади драгун в порванной в нескольких местах и залитой кровью шинели. Спрыгнув, он козырнул комиссару, фуражка крепко держалась на ремешке, несколько мешавшем ему говорить.

– Командарм Забелин докладывает, – сказал он, – что долго нам не продержаться. Добровольцы и суворовцы давят всё сильней, а за спинами их стоит третий эшелон свежих всадников, они готовятся ударить нам во фланг и тыл.

– Ясно, – кивнул Омелин. – Возвращайтесь и передайте командарму, надо держаться, сколько может. А как только за вашими спинами выставят каре, отступайте, но организованно, без паники.

– Есть, – снова козырнул драгун, вскочил в седло и умчался.

– Комкора Косухина ко мне, – приказал Омелин, не собиравшийся отходить в тыл, особенно в такой момент. Хотя до тыла этого было шагов с полсотни, не больше.

– Товарищ комиссар, – обратился к нему комкор Косухин, прозванный в армии Ударным комкором. Он подбежал к Омелину спустя каких-то пять минут.

– Бери все три ударных батальона резерва и ставь их в каре на правом фланге. Я тебе Кондакова дам, он – лучший из моих комиссаров, – приказал Омелин. – Драгуны сделали всё, что могли, теперь твоя очередь. Вы должны остановить вражескую кавалерию.

– Есть, – козырнул комкор и умчался, придерживая правой рукой фуражку, а левой – шашку.

И вот уже бьют барабаны тремя колоннами краснознамённые ударные батальоны – пугачёвская гвардия – быстрым шагом направились на правый фланг. Они выстроились тремя каре почти за спинами у дерущихся с врагом рабочих драгун. Эти людские крепости должны остановить атаку третьего эшелона вражеской кавалерии, не дать зайти им во фланг и тыл шеренгам пехоты.

Когда рабочие драгуны прогнулись и подались назад, мне показалось, что всё, вот она – победа. Сейчас атакуем вражескую пехоту, пугачёвцы побегут под натиском всех трёх эшелонов кавалерии, а мы станем рубить их с седла, мстя за Арзамас, Сакмарский городок и всю эту проклятую богом войну, которая у всех уже в печёнках сидит. Но не тут то было. Рабочие драгуны развернули коней и поскакали прочь, организованно, без паники, прямо через строящихся в батальонные каре пугачёвских гренадер. Похоже, этот маневр ими отработан и весьма неплохо. Лишь несколько человек падают, сбитые драгунским конями.

И тут же команда труб – уступить дорогу третьему эшелону. Дёргаю повод, уводя коня в сторону, с дороги набирающих разгон кавалеристов. Во главе их скачут кирасиры на отдохнувших конях. Они набирают разгон – и врезаются в крепости каре. За ними несутся свежие драгунские полки третьего эшелона. Гренадеры повстанцев дают залп, двумя фасами, так как каре обращены к нам, так сказать, углом. Грамотный ход. Палаши обрушиваются на головы бунтовщиков, кони сбивают их грудью, но построение каре слишком тесное и смерть одного человека ничего не решает. На его место тут же становится новый. И они тычут штыками, раня людей и лошадей, третья шеренга без устали палит из мушкетов, так что каре постоянно окутано дымом.

Приходит и наш черёд, без разгона врезались мы в угол каре, ударили в палаши. Я снова раз за разом толкаю коня каблуками, бью палашом по головам и плечам, стараясь вклиниться в плотный строй пугачёвцев. Теснота страшная, куда хуже, чем в конной схватке, отовсюду так и норовят пырнуть штыком или ударил прикладом, пули летят неточно, в основном свистят где-то над головой, но сам свист их раздражает. Кажется, сейчас случайно ли попадёт такая в лоб или же возьмёт какой пугачёвец прицел получше – и свалюсь я с коня остывающим трупом. А после даже понять нельзя будет я это или другой драгун доброволец, да и то если от мундира хоть лоскут останется. Видал я несколько раз людей растоптанных конями, не хотелось бы так закончить свой путь.

– Прорываться! – кричит наш полковник, командующий вторым эшелоном. – Не топтаться здесь! В прорыв! Между каре! Вперёд! Все вперёд!

Его приказам вторят трубы, полковые, эскадронные. И мы рвёмся вперёд. Рубим направо и налево палашами, отчаянно шпорим коней – я толкаю каблуками, – но толку с этого мало. Над каре вьются красные знамёна, значит, противостоит нам элита вражеских войск, гвардейские гренадеры. И ведь, в отличие от нынешней нашей гвардии, они в столица не торчат и офицеры их водку с винами не хлещут почём зря. Нет, это настоящие ветераны, некоторые из них прошли всю эту войну едва не с самого начала. Они дрались жестоко и умело, стреляли хоть не метко, зато часто. И потому особых надежд прорваться через их каре не было. Но мы старались изо всех сил, видит бог, чего нам стоило. Сколько жизней положили мы в той схватке – представить страшно. Вот только если бы мы не рвались мы тогда через штыки гренадер, не удалось бы нам сокрушить их. Нам отдали заведомо едва ли не самоубийственный приказ, чтобы мы в отчаянной схватке, не топчась на месте, как можно скорее уничтожили возможно большее число вражеской пехоты, оставив тем самым фланг и тыл противника без защиты. И мы с этой задачей справлялись.

Ударный комкор Косухин стоял посреди людской крепости, образованной батальонными каре. Он почти не принимал участия в баталии. Командовать смысла не было, солдаты и младшие командиры отлично справлялись, даже старшему комсоставу было нечего делать. И они вставали в ряды каре, стреляя из мушкетов, словно простые красноармейцы, ведь все они вышли из рядовых и умели обращаться с ружьями довольно хорошо. Комкор смотрел на тающие, словно кусок сахара в стакане чая, квадраты каре, на падающих под копыта вражеских коней людей в серых шинелях, на тех, кто вставал на их место, когда на секунду, когда на куда большее время, однако неизменно падали и они. Его красноармейцы ударных батальонов, гренадеры, умирали, а он, их отец-командир, стоял в центре людской крепости и глядел на это. Не