Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

ленца — так, что незнакомому могло бы показаться, будто ему и впрямь хорошо. Но взгляд его не стоял на месте: глаза метались по кругу, выискивая среди бояр что-то своё, зацепляясь за каждое движение губ, каждый кивок, мелькание рук.

— Этот? Этот жеребец? — Владимир почти выкрикнул, смех вырвался у него резко, будто щёлкнул кнут. — Да он мне в прошлом году чуть ногу не сломал! Ты серьёзно предлагаешь мне ехать на нём? Чтобы меня выкинуло в сосну на потеху всей округе?

Толпа захохотала. Смех разнёсся волной — где-то искренний, от души, где-то нервный, как будто кому-то велели засмеяться, и только у самых ближних к князю губы дрожали от натянутой улыбки.

Бояре сомкнулись полукругом, плотной, вязкой стеной. У каждого мех оторочен серебром, в бородах сверкали массивные серьги, глаза у всех были прищурены — остро, с недоверием, как у хищных зверей, что наблюдают за вожаком, но всегда готовы шагнуть вперёд. На лице Владимира морщинки считывались этими взглядами — будто пальцами, и никто из стоящих не скрывал того, как внимательно его разглядывает.

Один из них, седой, с узкими губами и тяжёлым взглядом, тот самый, что всегда говорил с князем излишне почтительно, отделился от полукруга и шагнул ближе.

— Княже… ты нынче уж больно весел, — голос старого боярина скользнул по воздуху, мягкий с виду, но с едва заметной опасной жилкой. Он говорил, чуть наклоняясь вперёд, будто подслушивая собственные слова. — Мы думали… думали, что тебе не до шуток нынче.

Владимир чуть заметно приподнял брови, взгляд на мгновение стал острым. Лицо вытянулось, будто ища в толпе поддержку, но в следующий миг он вновь выпрямился.

— А что мне, плакать? — бросил он, подняв руки ладонями вверх, как будто сдавался воображаемому обвинителю. — Или внуков качать? Пока ещё рановато, повременю.

Смех проскользнул по толпе, но больше как рябь на грязной воде — каждый ловил настроение князя, боясь переборщить с весельем.

— Не… ты не так понял… — боярин, не отпуская улыбки, расправил плечи, и в этой улыбке было что-то от волка. — Мы лишь… беспокоимся.

— Ну да, конечно, — Владимир шагнул ближе и резко хлопнул его по плечу. Хлопок прозвучал слишком громко, будто оплеуха. — Ты ж обо мне всегда беспокоишься. А ещё больше — о моей казне, не так ли?

Толпа хохотнула — кто-то зло, кто-то с облегчением, что внимание отвлечено, а кто-то — с презрением, прикрыв рот ладонью.

Боярин не отступил ни на шаг, склонил голову, улыбается всё шире, но глаза остались ледяными, совершенно пустыми — взгляда в них не было, только напряжение.

«Он сейчас проверяет меня», — чувство теснило Владимира изнутри, будто на лицо натянули чужую, плотную маску, кожу не его, под которой стучит что-то живое, острое, не терпящее показухи. Сердце било быстро, горячо, но ни один мускул не дрогнул.

Владимир резко соскользнул с помоста, будто его ноги сами решили, что хватит стоять под пристальным взглядом. Он ступил на землю, подошёл к коню, не оглядываясь ни на толпу, ни на боярина.

— Давай, распрягай, — бросил Владимир, не глядя на конюшего, голос твёрдый, обыденный, будто отдавал приказ слуге на кухне. — Хочу глянуть, как он станет на землю.

Конюший метнулся к упряжи, торопливо схватил ремень, но пальцы не слушались, дёргались, будто их обжигал мороз. Пряжки звякнули, ремни скрипнули, и конь фыркнул, отпрянул на бок.

Владимир резко повернулся, шагнул ближе, будто почувствовал этот страх кожей.

— Ты чего дрожишь? — Голос его был резок, с нажимом, в нём послышалась насмешка. — Я тебя съем, что ли?

— Н-нет, княже… просто… ветер… холодно… — пробормотал конюший, губы его побелели, взгляд опустился к сапогам.

— Ветер? Ветер виноват? — Владимир медленно приближался, каждый шаг его будто давил на грудь парню. — Или совесть мёрзнет? Ты вчера с кем разговаривал возле стен? Кто к тебе подходил?

Дворище стихло. Даже кони замерли, будто прислушивались. Бояре переглянулись — кто-то поднял бровь, кто-то напрягся, у кого-то задёргался висок.

Конюший вдруг стал совсем белый, кожа натянулась на скулах, губы дрогнули.

— Да… да никто… княже, я… я домой ходил… у меня сын маленький, сопливится… — слова вырывались у него рваными клочьями, голос дрожал.

— Вот и сопливь его дальше, — Владимир резко махнул рукой, словно отбрасывал лишний разговор. — Делай, что сказал.

Толпа выдохнула разом, шумно, с облегчением, будто только сейчас позволили себе дышать. Бояре, стоявшие ближе, переглянулись тревожно: князь сегодня был необычно остёр, а может — слишком остёр нарочно.

А это, по опыту, всегда хуже.

Меж бояр медленно, словно скользя по льду, выдвинулся молодой, худой, с прищуром, от которого глаза казались почти чёрными.

— Княже… а ты… — Голос его сперва сорвался, он будто хотел отступить, но заставил себя идти до конца. — Ты чего ночью светил в тереме? Люди говорят, что факелы туда-сюда ходили… будто сбор какой…

Владимир обернулся медленно, выжидающе, будто не сразу понял, о чём речь, или делал вид, что не понял.

— Что? — спросил Владимир, и голос его будто щёлкнул по воздуху, резкий, холодный.

Он сделал два шага вперёд, остановился почти вплотную, уставился боярину прямо в глаза, взгляд цепкий, тяжёлый.

— Люди говорят? Какие люди?

— Ну… — боярин сглотнул, подбородок чуть дрогнул. — Те, что на посаде. Они… беспокоятся…

— А ты? — Владимир шагнул ближе, раздвигая между ними остатки воздуха, как плотную завесу. — Ты тоже беспокоишься?

— Я?.. — Голос боярина сорвался, он торопливо забегал глазами по лицу князя, потом опустил их. — Я же… с тобою, княже.

— Рад слышать, — произнёс Владимир, не поднимая голоса, но каждая буква будто царапала. — Потому что если увижу, что кто-то слишком много смотрит на окна моего терема — я первым твою морду проверю. Понял?

Мужчина сразу кивнул, пятясь назад, будто боялся повернуться спиной, отступал боком, не выпуская князя из поля зрения.

Толпа вокруг вдруг ожила, будто до этого вся держала дыхание. Загудели голоса, кто-то засмеялся, кто-то крикнул нечто весёлое, на площади волна звука прошла, словно кто-то ударил по огромному барабану, и всё — смех, разговоры, выкрики — вырвалось наружу разом.

Владимир резко ухватился за поводья жеребца, провёл рукой по мокрой, горячей шее. Ощущение чужих глаз не уходило: все смотрели, кто с опаской, кто с тайным интересом, кто с подозрением, и эти