Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

С фига ли «матушки», если у нас оба коня — жеребцы⁈ Причём одного так и зовут — Мальчик.

Дома в Посаде добротные, хоть и деревянные, зато многие — в два этажа. На первых этажах, как водится, либо лавка, либо харчевня. От одной такой, мимо которой мы сейчас проезжали, доносился шум вечерних кабацких гуляний и запах жареной рыбки, вперемешку, кажется, даже с салом. Мой желудок тут же возмутился и заурчал, требуя немедленной «остановки по техническим причинам». Но останавливаться некогда — едем дальше.

Аня, чуя грядущий втык от родни, погрустнела и примолкла, морально готовясь к тому, что дома её будут бить. Причём бить буквально: батюшка, как выяснилось, регулярно воспитывает дочку ремнём — за «живость характера». Эту подробность я тоже вынужден был узнать. Ну, не затыкать же девице рот? Тем более, что она дорогу показывала.

По молчаливому согласию решили: сперва избавляемся от трупа, потом уж — от Анны.

Наконец, карета остановилась у небольшой каменной избы с табличкой «Полицейское управление Посада». Перед входом — два стражника в поношенных мундирах и с алебардами. Похоже, оружие у них скорее для чина, чем для дела. А может это вечерняя стража готовится к обходу.

Я, как настоящий барин, неспешно выбрался из кареты, поправил сюртук и отдал распоряжение кучеру:

— Отвязывай этого черта. Рогожу выкинуть придётся — поди, вся в крови.

— Чего изволите? — хмуро поинтересовался один из стражников, но тут же приметил позади меня Аннушку и, позабыв про чинность, радостно заорал внутрь избы:

— Парамон Петрович! Анюта нашлась! Кудеева!

Моментально из помещения вылетает коренастый дядька лет сорока, похожий на гнома: ростом невелик, зато плечист и широк, будто шкафчик на ножках. Бороды, впрочем, у него нет — ни у одного из полицейских я такого не встречал, хотя усы и бакенбарды роскошные попадаются часто — знать можно им.

— Беглый из Нижегородского полка. Напал на меня с саблей, в двадцати верстах… Пришлось убить, — обращаю я внимание служащих на себя и киваю на рогожу, которую в данный момент разматывает Тимоха. — Девица при нем была. А ценности, возможно, краденые…

— Убить? — гном моментально напрягся, и лицо у него сделалось хищное, как у ястреба, почуявшего добычу.

Чёрт, лишь бы без проблем… Ну, ладно — в Сибирь не сошлют. А если и сошлют — и там проживу. Ха-ха!.. Впрочем, кроме декабристов сейчас туда и не ссылают никого, даже за дела посерьёзнее.

— М-м-м… ёдрыть твою! — неожиданно выдал «труп», окровавленной башкой ударившись о камень. Видать, мой Тимоха не сильно нежен был с «покойником», которого к тому же побаивался.

— Так он же жив! — удивлённо воскликнул Парамон Петрович.

Окровавленная по самое не хочу морда военного попыталась раскрыть глаза, но не смогла, зато смогла снова выругаться, но уже менее внятно. Сделав этот акт мелкого хулиганства, Семён опять потерял сознание.

— Ничего не понимаю… Два раза в него стрелял! — растерянно оборачиваюсь к квартальному и показываю свой американский пистолет.

— Из этого? — хмыкает пренебрежительно полицейский и приказывает второму стражнику:

— Ероха, за дохтуром беги!

— Тимоха, вещи выноси, что при них были, — машу рукой я кучеру, не зная радоваться или расстраиваться.

Романтичная дурёха Аннушка рассказала по дороге немало — хватило, чтобы окончательно стало ясно: дрянь человек этот Семён. Ей, наивной, не видно, а мне, взрослому и хоть сколько-то критически мыслящему, — очевидно. Оказывается, бежали они в староверческий скит, что в полусотне верст от Москвы. Хотел он её там бросить или нет — неизвестно, но то, что скит Семён обобрал бы подчистую, а старца-отшельника, скорее всего, прирезал — сомнений нет. «Зиму там провести можно. К старику тому никто и не ходит», — проболтался он девушке.

— Жива! — протрубил подоспевший отец Аннушки голосом, которому позавидовала бы пароходная труба.

Из белого духовенства он, это ясно: раз жена имеется — значит, чин невысокий, какой-нибудь приходской священник или диакон. То есть невелика птица. Но выглядит при этом солидно — при полном параде. Может, только что со службы? Длинная борода аккуратно приглажена, волосы уложены, на голове высокая фиолетовая шапка-столбик. Ряса чёрная, и не обычная, мешковатая, а словно приталенная — вот не вру! — да ещё поверх неё широкая накидка из парчи или шёлка с крестами. Чёрт, не знаю, как правильно называется. Ко всему прочему, обувь на вид добротная — не крестьянские лапти.

Слышал я от Аннушки, что её отец преподаёт закон Божий, но вид у него такой, что он и с архимандритом может запросто общаться. Архимандрит, наверное, у попов вроде генерала, если по-военному.

Но в данный момент меня больше обрадовало другое: прежде чем обнять дочку… или, быть может, отвесить ей родительского леща (варианты общения оставим за отцом), батюшка тепло поручкался с квартальным надзирателем. А значит, прессовать и задерживать нас не станут. Скорее всего, сдадим мерзавца Семёна, заночуем здесь — время-то уже позднее, фонари вот-вот зажгут — и двинемся дальше.

Глава 2

Глава 2

— Уж и не знаю, как благодарить тебя, что уберёг моё неразумное дитя от беды, — мягко пробасил Кудеев-старший. — Может, изволите отужинать у нас, сударь?

На дочку он поглядывал без злобы, что было странно: либо привык к её выкрутасам, либо просто устал с ними бороться. Но Аннушка, бедняжка, ежилась под этими, вроде бы ласковыми, отцовыми взглядами. Сразу видно: спросит он с неё, даже если в голосе патока.

— Как благородный человек, не мог иначе поступить, — ответил я, стараясь держать лицо. — Так что не стоит беспокоиться. Тем паче, мне рано утром выезжать, а ночлега ещё не сыскал. Вот уж советом, где с комфортом переночевать можно, вы бы мне оказали самую важную услугу.

— Так там же, где и поужинать предлагаю, — в моём доме! Жена будет рада, — не раздумывая выдал Кудеев.

— Что ж, не стану отказываться, — кивнул я. — Вижу, ваше гостеприимство искреннее.

Ехать недалеко. Улочка оказалась не из лучших, но домик — приличный: уютный, расписной. Прямо-таки пряничный домик. И мама у Ани мне понравилась — сдобная, пахнущая какими-то травами женщина, с глазами черными, как ночь. Я только у негров такие черные глаза видел. Может, цыганка какая?

Тимохе моему выделили место в овине. Причём Иван Борисыч, отец семейства, особо подчеркнул:

—