Дикое поле - Ник Тарасов

что произошло, останется со мной независимо от того, что будет дальше. Хммм… Мне сейчас вспомнилась та сцена из „Во все тяжкие“, когда учитель Уолтер Уайт первый раз убил человека — наркодилера Крейзи-8. Сначала — шок и ступор, попытки рационализировать. Затем быстрое переписывание смысла: „я сделал, потому что иначе нельзя“. Груз остаётся, но тема закрыта. По сути, у меня примерно так же, наверное…»

Размышляя о «смысле жизни», я огляделся. Вокруг догорала степь. Чёрный густой дым стелился по земле, съедая горизонт. Слышались стоны, такие тихие, надломленные, безнадёжные, почти стыдливые. Кто-то звал мать, кто-то — жену, кто-то, видимо, боевого товарища, а кто-то хрипло просил воды. Остальные уже не просили ничего, они просто тянули воздух ртом или выли от боли, по-животному, пока хватало сил.

Мысли начали плавно выстраиваться сами собой. Тревога отступила, уступив место холодному, отстранённому вниманию. Я поймал себя на том, что смотрю на происходящее не как на кошмар… Нет, дереализации и деперсонализации у меня определённо не было. Было восприятие ситуации, которую нужно разобрать и пережить.

«Так», — пронеслось в голове. «Ситуация критическая. Я в чужом теле. Среда враждебная. Возможны новые нападения. Первая задача — понять угрозы. Вторая — найти всё полезное вокруг. Третья — выжить».

Новая информация шла сплошным потоком, как для новорождённого, давила со всех сторон, и я начал разбирать её автоматически. Так же, как когда-то в предновогодней давке торгового зала разбирал проблемных клиентов: оперативно, без эмоций. Этот уже потерян и не встанет. Этот опасен, даже лёжа. Этот ещё дышит, а значит, может стать либо угрозой, либо ресурсом — стоить подумать хорошо, прежде чем действовать.

Да уж. Я жив. Я убил человека. И, похоже, это только начало моей смены.

Смрад остывающего поля боя уже забивал ноздри, мешаясь с пороховой гарью и запахом сырой земли. Я шёл, стараясь не встречаться взглядом с остекленевшими глазами тех, кому уже ничем нельзя было помочь. Внимание скользило по одежде, цепляясь за детали, пока взгляд не зацепился за человека, рядом с которым лежало характерное холодное оружие — пернач.

«Хмм… сотник?» — подумал я.

Память на мгновение подбросила обрывки из детства — старые книги по истории казачества, которые я зачитывал до дыр, мечтая о шашке и коне, а не о бинтах и скальпеле. Есть пернач, лежит среди рядовых тел, на первой линии, признаков отличий высшего командования не было. Да, скорее всего, сотник. Ностальгия мгновенно улетучилась, уступив место холодному анализу.

Он лежал неловко, с вывернутой рукой. Из плеча, примерно чуть выше подмышки, редкими толчками уходила жизнь, кровь была тёмно-красной. «Похоже, глубокое мышечное ранение, возможно, задело крупный сосуд», — подумал я. Страх, давящий и холодный, попытался сковать движения, но тут же отступил. Внутри словно щёлкнуло: я перестал быть растерянным человеком среди трупов. Будучи фельдшером по образованию, я собрался, и снова смог действовать.

Я рухнул на колени рядом с ним, не думая о том, как штаны тут же пропитались кровью. Признаков поражения подмышечной артерии не было, как мне показалось при беглом осмотре. Значит, шанс оставался. Пальцы сами нашли нужное место и вдавились в плоть, перекрывая поток. Я давил жёстко, без жалости: иначе было нельзя.

Сотник дёрнулся. Глаза, мутные от боли и шока, распахнулись. Он не понимал, где находится, и не узнавал меня. Для него я был врагом.

— Уйди, пёс… — хрип вырвался, сорванный и слабый.

Здоровая рука метнулась, неумело, отчаянно, пытаясь оттолкнуть или вцепиться.

— Тихо, Мехтиич! Или как тебя там! — рявкнул я, перехватывая кисть и прижимая её коленом к земле. — Не дёргайся. Хочешь жить — терпи.

Он мычал что-то бессвязное, бред смешивался с яростью обреченного, но силы покидали его слишком быстро. Я не слушал. Мой взгляд рыскал по его снаряжению в поисках спасения. Жгута нет. Аптечки нет. Ничего нет.

Но есть кушак. Широкий, плотный пояс на талии.

Одной рукой я продолжал зажимать рану, другой, тем временем, рвал узел. Помог зубами. Ткань поддалась.

— Сейчас будет больно… — выдавил я сквозь стиснутые зубы, больше для себя.

Я прижал кушак к ране и затянул первый узел. Кровь всё ещё сочилась, но напор ослаб. Мало. Нужно давление. Я схватил обломок древка, валявшийся рядом, продел его в петлю и начал закручивать. Медленно, точно, добавляя усилие по чуть-чуть, пока пульсация под пальцами окончательно не исчезла.

— Вот так… — выдохнул я, закрепляя рычаг концами пояса, чтобы не раскрутился. — Ещё повоюешь.

Сотник обмяк и потерял сознание. Я нащупал пульс на шее, он был нитевидный. Слабый, но отчётливо прощупывался. Я сел рядом, вытирая красные от крови ладони о траву. Ситуация была удручающей: инструментов нет, лекарств нет, обезболивающего — тем более. Здесь, среди грязи и трупов, любая инфекция станет приговором. Без нормальной обработки раны его шансы стремились к нулю. Гангрена или заражение крови сожрут его за пару дней.

Разум упорно твердил: «Брось его. Он обуза. Он почти мёртв. Ты сам едва держишься на ногах. Просто уходи».

Я посмотрел на его лицо — серое, осунувшееся, в копоти и пыли. Бросить человека умирать после того, как остановил кровь? Это было… не по-людски. Это шло вразрез со всем, чему меня учили, и тем, кем я себя считал.

— Чёрт с тобой, — тихо процедил я. — Когда-нибудь ты покинешь этот мир, но не сегодня, не в мою смену.

Подниматься стоило огромных усилий. Ноги гудели, но внутреннее напряжение ещё держало. Я начал методично обходить ближайшие тела. Но не в поисках оружия и драгоценностей, как могло бы показаться. Наверное. Мне нужны были банально палки и тряпки.

Я нашел несколько сломанных копий. Прочные ясеневые древки — как раз то, что нужно. Отшвырнув наконечники, я отобрал два самых длинных древка. Это будет основа. Теперь поперечины, ещё несколько обломков покороче.

Связывать было нечем, кроме разве что… Я встал на секунду, как вкопанный, задумавшись, но потом всё-таки начал стягивать плащи с двух убитых. Руки на мгновение замедлились. Раздирали угрызения совести, стыдно было трогать чужую одежду, снимать её с неподвижных тел, словно жалкий мародёр, ворующий у тех, кто не может ответить. А потом вспомнился фильм «Живые» с Итаном Хоуком. Но разумные мысли быстро отрезвили меня — им уже всё равно, а живому человеку это ещё может спасти жизнь.

Ткань оказалась грубой, шерстяной, тяжёлой от влаги и запахов, но крепкой. Я резал ножом и рвал её на полосы, ломая ногти, и вязал узлы, стягивая древки