Рассказы 42. Цвета невидимки - Александра Разживина

Пусть дело и безнадежное, но давно надо было попробовать хотя бы что-то изменить! Довольно! Он больше своим стихам не предатель, отдавать их за даровой кусок мяса в похлебке не станет и от принятого решения не откажется.

Репка сложил ладони у рта и протянул во всю силу легких:

– Убегу-у-у-у-у!

Ветер подхватил обещание, понес, исковеркал, играя, и легкое эхо оставило от него только неразборчивый вой.

Репка засмеялся, лихо повернулся, чтобы взять в свидетели своего слова еще и пса, и застыл с открытым ртом. Приблудный стянул с тележки самое крупное земляное яблоко и поспешно чавкал и щелкал клыками, отдирая от него жирные куски.

– Ах ты! – Репка хотел закричать, но вместо этого снова захохотал.

После такого ли важного решения сердиться из-за всякой ерунды?

– Если в облаках порхаешь, так клубне́й недосчитаешь, – назидательно сообщил он псу. – Будешь плакаться и выть, без штанов оставят жить.

Репка спрыгнул с навеки скрюченных великаньих пальцев, бросил пестрому зверю еще один плод, просто так, наудачу – ведь скоро и ему самому предстояло обернуться таким же вечно голодным и неприкаянным бродягой, а почти что братьям делить нечего.

– Коли вместо дел галдеж, так рабом седым помрешь, – пробормотал Репка, натянул пылевую маску, подхватил тележку и побрел вниз по склону холма в долину.

Пес шумно дожевал угощение и пустился бежать рядом, высоко держа хвост.

* * *

Разве такими были неоплатные должники в прошлом? О нет! Они спасались из диких краев, бежали от растущих ядовитых топей, и получить место у очага доброго хлебодержца, трудиться на его полях, спать под его кровом – было для них великим даром. И детям, и внукам своим они наказывали слушаться и почитать хозяина, который принял их и спас от гибели в час великой нужды.

А теперь? Все им мало, все не сытно, все трудно. Как работать – так из-под палки, как есть – так в два брюха. Будто каша из воздуха берется. Выродились. Не должники, а капризный скот, и Репка худший из них. Скорее старые боги вернутся из небытия, чем этот недоросток научится исполнять в точности то, что ему велели.

Приказчик Саженец стоял перед воротами, скрестив руки на груди, и смотрел, как поганец катит тележку по дороге. Да как катит! Неспешно, словно впереди у него был еще целый день, словно у ворот никто не стоял и не дожидался его, тратя бесценное время…

«И что это там мечется рядом?»

Саженец пригляделся и раздраженно хмыкнул себе под нос. Репка нашел где-то облезлую черно-рыжую шавку и притащил ее с собой. Только этого им и не хватало. А что с тележкой? Почти пустая!

– Ты почему собрал так мало?

Мальчишка остановился, поклонился – не очень низко, стянул маску. На бесстыжем лице ни следа раскаяния. За такое непочтение в прежние времена любой приказчик схватил бы гордеца вот за эти серые патлы да оттаскал бы как следует! Чтобы не смел дерзить, чтобы исполнял свою работу как полагается. Но Саженец постоянно становился жертвой собственного милосердия и благодушия.

– Что молчишь? Тянуть из тебя каждое слово?

– Все, что смог найти, то и привез. Там больше ничего не осталось.

– Так пошел бы посмотреть за ручей!

При упоминании настоящего дела этот ленивец глянул искоса, почти с возмущением, и принялся оправдываться:

– За ручьем призраки…

– А где их теперь нет? Ух! Репа ты, репа и есть! Лишь бы на боку лежать да на солнце греться! – Надо было высечь его, но Саженец обошелся одним легким подзатыльником. – За ручей не пошел, так где пропадал столько времени? Тебе когда было приказано вернуться?

Мальчишка тут же поднял глаза на часовую башню, украшавшую дом хлебодержца, взгляд его сначала стал упрямее, а потом как забегал, как забегал! Знать, скрывал что-то.

– Я опоздал всего на четверть часа…

– Всего?! Тебе сказали привезти плоды до полудня, чтобы их успели подать к обеду! А ты? Ох! Ладно. Понял я уже, что с тобой стряслось. Давай, показывай, что там нынче наш хлебодержец написал.

Мальчишка сгорбился, сразу куда-то улетучилось все его гордячное показное высокомерие. Ишь как заволновался: и нос покраснел, и щеки. И так всегда. Чужое подберет и заводит свою обычную песню: ничего не видел, не слышал, не находил, не записывал – а стыд жалит, как огонь. Послала же им судьба такого неблагодарного изворотливого рабушу! Одно доброе – в изворотливости своей совершенно неумелого.

– Ну, что ты тянешь? Выкладывай, что боги послали.

Репка что-то забормотал, уставился в землю, видимо, решив, что ему позволено воровать чужое время не ложками, а ведрами. Хорошо хоть недоросток – он недоросток и есть, сильно тянуться не пришлось, как с иным здоровым бездельником; Саженец схватил его за ухо и дернул, чтобы была ослу наука:

– Если тебе чужое попало хоть в руки, хоть в голову, это возвращать надо! Ты на хозяйском хлебе живешь, хозяйский слуга тебя читать и писать учил, книги ты берешь из хозяйской книжницы и хозяйскую бумагу драгоценную мараешь. Все в тебе хозяйское, неблагодарный! А будешь сейчас упираться…

Мальчишка медленно, с неохотой достал из кармана дареную тетрадь и протянул ее с такой гримасой, будто его кто-то обворовывал. Обложка была вся запыленная. Уж не в грязи ли он ее валял? С этого паршивца станется.

– Вот так! Ну, что скалишься? Вези земляные яблоки на кухню. Быстро! И пса этого… А где он? – Саженец огляделся, хмурясь. Зверь как сквозь землю провалился. – Убежал блохастый! Если этот драный пес что-нибудь здесь учудит, я припомню, кого за это приласкать!

Больше обсуждать с этим безделягой было нечего, и Саженец заспешил в дом. Он всегда справедливо ругал работников за лень и нерасторопность, но и сам не любил опаздывать, а тут, как назло, с ним едва не случилась новая задержка. В зале на первом этаже ему встретился капитан охраны, и, разумеется, этот невоспитанный пройдоха захотел узнать, что там нынче принесло вдохновение хлебодержцу, но Саженец ничего показывать не стал. Сначала новые стихи должен был увидеть и прочитать автор.

Хозяин в этот час как раз трудился в своем кабинете, на стук он ответил недовольным и очень занятым голосом:

– Саженец? Ты, что ли? Заходи!

Приказчик вошел, чувствуя себя отчего-то заранее виноватым. Хлебодержец в широкополом халате стоял у стола, важный и задумчивый. Одной рукой он упирался в смятые и вновь расправленные листы бумаги, другой – потирал