Недвижимость - Роман Феликсович Путилов

— Так это я на тебя выезжал… — милиционер нашел кривоногую табуретку и подтянул ее к моему изголовью: — Дежурный сказал, что труп, я мимо с семейного проезжал, вот меня попросили заехать. Ты лежишь у дороги, весь кровью залитый, без признаков… Тебя бабка нашла, не помню, как ее зовут. Ну, короче, ждем следственно — оперативную группу, «труповозку» сразу заказали, чтобы тело не лежало долго. Я полез в твои карманы, документы найти, личность установить, а документов нет никаких, зато в кармане куртки ключи от квартиры или еще откуда, с личной печатью, а там выбито «Дорожный РОВД.» И тут бабка спрашивает — а почему у покойника снег на лице тает? И я прикинул, что ты лежишь уже несколько часов, уже остыть должен, а ты еще теплый. Короче «скорая» прибыла через двадцать минут, но тут врач заартачился, говорит, что ты все равно покойник, поэтому он забирать тебя не будет, целесообразнее будет мне дать помереть спокойно.

Все равно, говорит, если его тронуть, то у него голова окончательно оторвется и все, как только на носилки попробуем переложить, то помрешь сразу. А голову зафиксировать у него нечем, так как у него в медицинской сумке только бинты и вата. Ну, а к этому времени наша опергруппа уже подъехала, и пацаны сказали доктору, что если он тебя не довезет до больнички, то ему лучше сразу повеситься. Я в подвале соседнего дома нашел дверь незапертую, и мы эту дверь под тебя смогли подсунуть и так на этой двери в «скорую помощь» и засунули. А потом из вашего отдела парни приехали и сказали, что ты в тот день выходной был и на машине «калымил», а какая машина у тебя была, никто не в курсе. Так-что, братка, рассказывай, что помнишь, что за машина у тебя имеется, чтобы хоть в розыск ее выставить… Э! Ты что, плачешь что ли? Прекращай! Живой же остался, и то хлеб. Врач сказал мне лично, что ничего еще не потеряно, все вполне может восстановиться… — Милиционер растерянно достал из кармана не самый свежий платок и принялся старательно промакивать, внезапно набежавшие, жгучие слезы, делая только хуже — теперь жгло половину лица.

— Погоди, брат. — я попытался отвернуть лицо, но у меня плохо получалось: — Принеси стакан воды просто мне на глаза вылей, а то от слез кожу всю разъедает…

Пока озадаченный милиционер ходил за водой я с трудом успокоил свои эмоции. Посторонние парни из чужого отдела милиции, найдя у меня в кармане ведомственную печать, которой положено опечатывать сейф и дверь кабинета, сделали все, что могли, чтобы я доехал живой до больницы, а парни, с которыми я работал равнодушно пожали плечами — он в тот день не был на работе, он подрабатывал извозом частным образом, тем самым лишая меня милицейской пенсии, обрекая сдохнуть с голоду на пенсии по бытовой травме… И тут для меня все встало на свои места, как будто, со смутных воспоминаний последнего дня сдуло непроглядный туман, я вспомнил каждое слово, произнесенное в тот день и каждого человека, с которым я общался. Меня просто подставили под ножи, заказав двум наркоманам, и сообщив, что я пострадал во время бытового конфликта, что бы не было шума и какого-то расследования. Если я сейчас дам показания этому доброжелательному здоровяку, что сейчас растерянно топчется возле моего изголовья с граненым стаканом мутного стекла в руке, что меня заказал собственный начальник, то допускаю, что поднимется шум на какое-то краткое время, но Максим Поспелов легко отметет от себя все мои обвинения, несмотря на заключение психиатра о моей вменяемости. А потом меня просто убьют, и сделают это также легко, как стряхнуть грязь с подошвы ботинок, чтобы просто не вонял и не портил настроение занятым людям. А потом, глубокой ночью в палату войдет некто в темном и просто сдвинет чуть-чуть в сторону мою голову или накроет продавленной подушкой мое лицо — в любом случае результат будет один и он будет фатальным. Чтобы войти в палату и отправить меня на тот свет не надо прилагать особых усилий — больница — это большой проходной двор, через который ежечасно проходят сотня людей. Зато плюсы от моей смерти несомненны. И, поэтому, для того, чтобы выжить у меня остается только один способ — лежать на кровати, изображая беспомощного инвалида… Хотя почему изображая? Я этот самый инвалид и есть и единственный способ выжить для меня — затаится, чтобы обо мне все забыли и надеяться, что когда-то я смогу подняться с этой кровати, хоть каким образом.

— Братан… — закончивший излагать историю моего спасения милиционер, видя, что я ушел в себя, помахал перед моим лицом лопатообразной ладошкой: — С тобой все в порядке? Тут там живой?

— Извини, как тебя зовут?

— Самохин Виталик, участковый, а что? — насторожился мой собеседник.

— Да ты не волнуйся, просто, если выживу, хотел бы знать, кому проставиться за спасение моей жизни.

— Да ладно, что за пессимизм. — попытался приободрить меня Виталик: — Ты обязательно встанешь. Вон, Мересьев и без ног воевал на самолете… Н-да, это, наверное, не к месту будет.

— Не парься… — я сморгнул влагу в глазах: — Давай пиши, что я ничего не помню, что произошло в тот день. Номера машины я помню, сейчас я тебе их назову. Я купил ее через доверенность, но переоформить на себя я не успел. И да, я никогда не «таксовал». Ты же помнишь, где я работаю… работал, и прекрасно знаю статистику по убийствам и пропавшим без вести таксистам. Так что извини, врать не хочу, но и вспомнить ничего не могу. Даже никаких образов в голове не сохранилось.

Пожелав мне успешного выздоровления и пообещав выставить машину в розыск, мой жизнерадостный коллега вышел из реанимации, чуть не застряв плечами в дверном проеме, а я остался лежать в кровати, в своем отчаянном одиночестве.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

Врачи принялись уверять меня и моих родственников, что мои дела идут на поправку после того, как сестра обнаружила, что мои, синие от инъекций, ноги стали реагировать на их тупые иглы. Под этим предлогом они и вызвали моих родителей, сообщив о замечательном прогрессе в моем состоянии.

— Сынок, это такая радость, мы с папой уже и не надеялись… — мам сбилась, поняв, что сказала то, чего говорить моей пока живой, но абсолютно недвижимой тушке, не стоило, но я не обратил на ее