В погоне за камнем - Артём Март

прошёл к углу, где лежало тряпьё. Мои шаги казались чудовищно громкими в наступившей тишине. Тряпьё оказалось рубахой, длинной, тёмной от грязи. Я развернул её. Увидел на боку разрез, не шире клинка ножа. Его окружало большое, коричнево-бурое пятно.

— Чьё это, Карим?

Тишина в комнате стала абсолютной. Я слышал, как за спиной часто, поверхностно дышит старейшина. Как где-то в соседней комнате заплакал ребёнок и тут же смолк, будто рот ему зажали ладонью.

Я обернулся.

Карим с трудом, каким-то изломанным, тяжёлым движением сел на небольшой табурет у стены, опустив голову. Его рука, лежащая на колене, мелко, почти незаметно дрожала. Лицо его было серым, как необожжённая глина.

Он молчал.

— Карим, — сказал я тихо, но в голосе моём не осталось ни капли дружелюбия. — Я хочу осмотреть дом. И двор.

Я сделал шаг к нему.

— Покажи мне всё сам. Спокойно. Без шума.

— Это… Это невежливо, товарищ прапорщик, — бессильно попытался встрять старейшина. — Вы врываетесь в дом к хорошему человеку, а теперь хотите обрыскать его, словно вор. Вы…

Я обернулся к старику.

— Не лгите, Мухаммед-Рахим, — покачал я головой. — Отпираться смысла нет.

Старик замолчал. Его небольшие припухшие глаза заблестели.

— Это… Это не душманы, товарищ прапорщик. Они… Они лишь торговцы коврами, попавшие в беду.

— Торговцев коврами так не прячут, уважаемый старейшина, — ответил я холодно.

— Вы хотите сгубить этого человека? — Старейшина указал сухопарой рукой на поникшего Карима. — Хотите сгубить всю его семью?

— Всё будет хорошо, если вы станете содействовать, — сказал я.

Старейшина застыл без движения. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал.

— Под кишлаком что-то случилось, — проговорил я негромко. — Кто-то напугал того мальчишку. И этот кто-то здесь. А потому я должен разобраться, что тут происходит.

— Я боюсь не вас, — вдруг проговорил Карим. Его голос дрожал. — Вы завтра уходите. А я остаюсь.

С этими словами он мельком взглянул на старейшину, но Мухаммед-Рахим отвёл взгляд. Только тяжело, хрипловато засопел.

— Я не знаю, кого и по какой причине ты прячешь, Карим, — сказал я. — Не знаю, какую ответственность за это ты понесешь. Тут решают ваши власти. Но обещаю: от мести мы тебя защитим.

Карим заговорил на дари. Заговорил сначала тихо, потом всё злее, зашипел сквозь зубы. А потом с силой ударил себя кулаком по лбу. Ещё и ещё раз. Бессильно опустил голову, опершись локтями на колени. Тронул глаза.

— Где они прячутся, Карим? — спросил я в наступившей тишине.

— Я… — начал было он, но не закончил.

Во дворе кто-то закричал. Закричал командным, требовательным тоном. Все, кто был в комнате, обернулись на дверь.

Когда она распахнулась, на пороге стоял Чеботарёв.

Фуражку он держал в руках, китель расстегнул на одну пуговицу. В кобуре нёс пистолет. Лицо начальника заставы было красным от быстрой ходьбы. За его спиной маячил запыхавшийся Коршунов, а ещё двое бойцов из подкрепления замерли у калитки, не зная, входить или ждать.

— Прапорщик Селихов! — рявкнул Чеботарёв так, что, казалось, стены дома вздрогнули. — Какого чёрта здесь происходит⁈

Глава 2

— Прапорщик Селихов! — рявкнул он так, что, казалось, стены вздрогнули. — Какого чёрта здесь происходит⁈

Я не ответил сразу. Вместо этого медленно, не торопясь, развернул рубаху, расправил её, показывая Чеботарёву.

Ткань была тёмной, заскорузлой. Большое буро-коричневое пятно расползлось по боку, разрез от ножа зиял рваной дырой.

Чеботарёв тут же уставился на рубаху. Гнев на его лице сменился растерянностью.

— Вот что здесь происходит, товарищ старший лейтенант, — сказал я с холодной решительностью. — У меня есть все основания полагать, что в этом доме укрывают врага.

Чеботарёв не ответил. Только сглотнул. Потом перевёл взгляд на Карима, потом на старейшину.

Старейшина не упустил момента. Он шагнул вперёд, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Голос его дрожал от какого-то искусственного, деланного гнева:

— Товарищ начальник заставы! Это беззаконие! Ваши солдаты врываются в дом честного человека, пугают женщин и детей! Они ведут себя не как освободители, а как захватчики! Я буду жаловаться в Кабул!

Руки старейшины тряслись, но скорее всего не от напускной ярости, а от страха, который наверняка буквально пронизал всю душу старика насквозь. Пальцы его сжимали чётки так, что костяшки побелели. Он уставился на Чеботарёва такими глазами, будто старший лейтенант задолжал ему по меньшей мере двадцать баранов.

Из-за плеча начальника заставы высунулся Коршунов. Он походил на хорька, испуганного, но любопытного. Его голос звучал неуверенно, но он старался говорить веско:

— Семён Евгеньевич, это… это межнациональным скандалом попахивает. Нам бы поосторожнее… не рубить с плеча. Мало ли что…

Он не договорил. Но его мысль была ясна: отмажемся, пока не поздно.

Я посмотрел прямо на Чеботарёва. Прямо ему в глаза. Голос мой звучал ровно и холодно. В моём тоне не было ничего лишнего, но каждое слово прозвучало как точный удар в слабое место:

— Товарищ старший лейтенант. На осторожность у нас больше нет времени.

Я снова показал рубаху:

— Это кровь. Относительно свежая, не больше пары суток. Вот здесь разрез от ножа. В этом доме прячут человека, который был ранен в недавней стычке. Той самой, где погибли трое неизвестных. Мальчик-свидетель, вероятно, видел стычку. Она его и напугала. Заставила спрятаться в горах. А сегодня, когда мы принесли мальчишку в кишлак, он узнал кого-то. Узнал того, кто в этой стычке участвовал.

Я кивнул на Карима:

— Чужак где-то в его доме. Он боится. И у него есть причины бояться.

Чеботарёв молчал.

Я видел, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. Буквально чувствовал его душевные метания. Видел, как бегает взгляд старшего лейтенанта: рубаха, Карим, старейшина, снова рубаха. Он не сдержался. Провёл ладонью по лицу. Это был жест усталости и нерешительности. Потом принялся нервно мять собственную фуражку.

Старейшина продолжал что-то говорить, размахивая руками, но Чеботарёв уже не слышал его. Он думал.

Я понимал, что начальник заставы сейчас, в этот самый момент, борется с собой. Лихорадочно соображает, как же ему поступить: уйти, сохранить «хорошие отношения», но оставить в тылу потенциальную угрозу. Или рискнуть, пойти на обыск, потерять доверие старейшины, но, возможно, предотвратить диверсию.

А я всё решил уже давно. И знал, как поступлю, независимо от того, что решит Чеботарёв. И если его