Системный Друид - Оливер Ло

Тепло разлилось по груди, потекло по венам, добралось до кончиков пальцев. Голова прояснилась. Я наконец открыл глаза.

Увидел низкий, закопчённый потолок из потемневших брёвен. Связки трав, подвешенные на кованых крюках: тысячелистник, зверобой, что-то похожее на мяту, но с серебристыми листьями. Свет пробивался через маленькое окно, затянутое чем-то вроде промасленной бычьей плёнки.

Я повернул голову и встретился взглядом со стариком.

Он сидел на грубо сколоченном табурете у массивного стола, заваленного склянками, ступками, пучками каких-то корней. Лицо старика напоминало кору векового дуба: глубокие морщины изрезали его вдоль и поперёк, тяжёлый взгляд смотрел из-под кустистых седых бровей, нечёсаная борода спускалась до середины груди. Одежда на нём была простой, из грубой некрашеной ткани, а на плечи наброшена шкура какого-то зверя с серебристым отливом.

Старик смотрел на меня без радости, или какого-либо тепла. В его глазах читалось только усталое выжидающее терпение человека, который видел слишком много и уже ничему не удивляется. Я знал этот взгляд, потому что у меня порой был такой же.

Я попытался заговорить, но из горла вырвался сухой надсадный хрип. Язык не слушался, ворочался во рту, как чужой.

Тогда я наконец посмотрел на свои руки и замер.

Тонкие бледные пальцы, почти мальчишеские. Никаких шрамов, которые я собирал всю жизнь, ни следа от когтей рыси, ни борозд от проволоки, ни ожога на тыльной стороне ладони, оставшегося после пожара в Приморье. Ни пигментных пятен, появившихся после пятидесяти, ни мозолей.

Я ощупал лицо. Гладкое, без бороды, без морщин, без шрама над бровью, который оставила медведица в девяносто втором.

Сердце забилось быстрее. Я почувствовал, как оно колотится где-то в горле, как сбивается дыхание. Чужое тело реагировало на стресс острее, чем я привык, адреналин хлынул в кровь, заставил мышцы напрячься.

Я заставил себя дышать ровно. Медленный вдох на четыре счёта. Задержка. Медленный выдох на шесть. Ещё раз. Ещё.

Старик произнёс одно слово.

— Вик?

И что-то вспыхнуло в моей голове.

Образы хлынули потоком, яркие, чужие, пропитанные эмоциями, которых я никогда не испытывал. Я видел эту хижину глазами мальчишки, который здесь вырос. Деревянные стены, стол с травами, очаг в углу, где всегда тлеют угли. Я видел старика и знал, что его зовут Торн, и он дед того мальчика, единственный родственник, оставшийся после смерти родителей.

Я видел лес за окном. Огромный и древний лес, где деревья росли такими высокими, что их кроны терялись в тумане, где между корнями водились существа из страшных крестьянских сказок. Лес, который местные называли Пределом и куда никто не совался без крайней нужды.

Я видел себя в отражении воды: мальчишка лет шестнадцати с тёмными волосами, угловатыми чертами лица и злым затравленным взглядом. Мальчишка, который ненавидел эту глушь всей душой, мечтал о городах, о дорогах, и приключениях, которых был лишён.

Воспоминания приходили обрывками, вспышками чужих образов, перемешанных с чужими снами. Лица людей, которых я никогда не видел, но узнавал. Имена, всплывающие в памяти. Слова на языке, которого я не учил, но понимал.

И понимание пришло само собой: прежний хозяин этого тела мёртв. Мальчик по имени Вик больше не существует. А я занял его место.

Как? Почему? Эти вопросы можно было задать потом. Сейчас главным было другое: я жив. Каким-то образом, вопреки всему, я получил второй шанс.

Старик смотрел на меня тем же тяжёлым выжидающим взглядом. Морщины на его лице казались глубже в неровном свете от очага.

— Не ждал, что очнёшься, — проговорил он наконец. Голос скрипел, как несмазанные петли. — Две седмицы в бреду. Лихорадка такая, что простыни менял трижды в день. Судороги. Уже готовился копать яму.

Он произнёс это без жалости или надрыва, просто констатируя факт. В его голосе слышалась тяжелая, застарелая горечь, а под ней тлела злость, которую он даже не пытался скрывать.

Я хотел что-то ответить, но горло отказывалось слушаться, и только хрип вырывался из пересохшего рта.

— Лежи, — бросил Торн. — Ты ещё слаб. Яду нужно время, чтобы выйти.

Яду? Это слово породило новую вспышку, и новые образы хлынули в сознание.

Таверна. Низкий потолок, запах пива и жареного мяса. За столом сидят люди в добротной одежде, на плащах вышит герб, олень с раскидистыми рогами на синем поле. Люди графа де Валлуа. Они улыбаются, подливают вино в глиняную кружку мальчишки, говорят сладкие слова о будущем, о возможностях, о месте при дворе для такого способного юноши.

А мальчишка слушает, и глаза его горят. Он ненавидит эту глушь. Ненавидит деда, который заставляет его торчать в лесу, вместо того чтобы жить по-человечески. Ненавидит свою судьбу.

И когда ему предлагают провести «охотников» тайной тропой к лежбищу каких-то зверей, которых охраняет дед, он соглашается без колебаний.

Что случилось потом, я видел обрывками. Отряд в лесу. Клинки, блестящие в лунном свете. Рёв раненого зверя. Мальчишка бежал, петлял между деревьями, задыхаясь от страха. Споткнулся, упал, покатился по склону. Он помнил жгучую боль и темноту, которая накрыла его волной.

Яд. Торн сказал про яд, значит, мальчишку отравили эти люди, подмешали что-то, а дед вытащил его с того света. Точнее, пытался вытащить, но парень всё же погиб, и его место занял я.

Я посмотрел на полки вдоль стен. Ещё недавно, судя по обрывкам чужой памяти, они были заставлены склянками, мешочками, связками сушёных ингредиентов. Сейчас большая часть полок пустовала. Торн потратил самое ценное, чтобы спасти того, кто его предал.

Горькое сложное чувство сжалось у меня в груди.

Я не был этим мальчишкой. Не я предавал старика, не я вёл убийц к беззащитным зверям. Но теперь я жил в этом теле, носил это имя.

Торн принёс ещё отвара. Поставил рядом с кроватью грубую глиняную миску, от которой поднимался пар. Каша, сваренная на чём-то, что пахло одновременно грибами и хвоей. Я взял миску, поднёс к губам. Вкус был непривычным, но приятным. Я ел медленно, давая желудку время привыкнуть, и смотрел на старика.

Торн возился у стола, перебирал какие-то корни, не глядя в мою сторону, но я видел, как он время от времени бросает взгляд через плечо, проверяя, ем ли я, не стало ли мне хуже.

Он заботился. Вопреки предательству, вопреки злости, которую даже не пытался скрывать. Старик спас внука и продолжал о нём заботиться, потому что это был единственный оставшийся у него человек.

Я доел кашу, поставил миску на пол и принял решение.

Виктор Соколов умер в