Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

— Ладно, — сказал я. — Тогда начнём.

Коль оскалился, огневик чуть качнул головой, а Подавитель наконец перестал скрещивать руки и положил ладони на рукояти клинков.

Арена замерла.

Коль шагнул вперёд первым. Ходоки его пропустили — намеренно, без малейшей попытки вмешаться. Остались стоять где стояли: огневик скрестил руки на груди, подавитель привалился плечом к деревянному столбу у края арены. Оба смотрели на нас с одинаковым ленивым спокойствием людей, которым пока не нужно работать. Пусть бычок побегает, вымотает противника, а потом выйдут взрослые и закончат дело.

Коль тоже это понимал, но ему было плевать. Он хотел разобраться со мной лично — с того самого дня во дворе, когда Злата повисла на мне, а он стоял у колонны и мысленно отрывал мне голову. Теперь у него появился шанс сделать это по-настоящему, и он не собирался его упускать.

Печать на его предплечье вспыхнула жёлтым, мышцы под кожей вздулись и перекатились, натягивая ткань рубахи до треска швов. Потом он достал из-за спины склянку с мутной жидкостью, выпил залпом, не поморщившись, и эффект накрыл его почти сразу — движения стали резче, взгляд острее, а от него самого повеяло чем-то тяжёлым, густым, будто воздух вокруг сделался плотнее.

Я видел раньше такие зелья. Действует минут пять, может десять, и всё это время он будет быстрее и сильнее, чем ему положено по рангу. А на следующий день будет тяжелейший откат. Но это потом… сейчас же перед ним стояла задача выиграть любой ценой.

Меч в его руке оказался под стать хозяину: тяжёлый, широкий, больше похожий на заточенный рельс, чем на оружие, хотя в этих ручищах он смотрелся почти соразмерно. Коль крутанул кистью, проверяя баланс, металл рассёк воздух с низким гудением — и ближайшие ряды зрителей подались назад.

Я вытащил меч. Пальцы нашли привычные впадины на обмотке рукояти, и на секунду показалось, что я встретил старого друга, которому не нужно ничего объяснять.

Коль бросился вперёд.

Первый удар обрушился сверху. Я ушёл влево, пропуская лезвие мимо, и клинок Коля врезался в землю с таким звуком, будто кто-то уронил наковальню. Столб пыли взлетел в воздух, трибуны хором охнули, а от удара в утрамбованной земле осталась борозда глубиной в ладонь.

Я не стал ждать, пока он выдернет меч. Шагнул внутрь его защиты, клинок пошёл к его горлу и… неожиданно лязгнул о сталь. Коль успел поднять меч, перехватил одной рукой у гарды и отбил мой удар чистой силой, отшвырнув меня на два шага назад.

Чёртово зелье! Без него он бы не успел, но оно разогнало его рефлексы почти до моего уровня.

Горизонтальный замах, широкий, на уровне груди. Я нырнул под лезвие, почувствовал, как волосы шевельнулись от рассечённого воздуха, рубанул снизу вверх по открытому боку — и снова лязг стали о сталь. Коль крутанулся на месте, отбил и тут же контратаковал, превращая защиту в нападение одним слитным движением.

Вот тут стало совсем интересно.

Мы закружили по арене, и трибуны притихли, потому что это уже не было избиением. Это был танец на грани, где каждое движение могло стать последним. Коль молотил без остановки, его клинок рассекал воздух с низким гудением, а я отвечал — быстрее, точнее, экономнее. Удар — уход — контратака — блок. Звон металла слился в непрерывную песню, и мы оба двигались так быстро, что зрители на дальних рядах наверняка видели только две смазанные фигуры и росчерки стали между ними.

Мозг отлично помнил тысячу подобных боёв. Правое плечо напряглось — удар пойдёт справа. Вес ушёл на левую ногу — сейчас попробует развернуться. Зрачки дрогнули влево — и я уже знал, куда полетит клинок. Каждый раз я оказывался на полшага впереди, и каждый раз Коль каким-то чудом успевал подставить меч.

Хотя причём тут чудо, когда этот отморозок в наглую принял допинг!

Но зелье выжигало его резерв с той же скоростью, с какой давало силу. Печать на предплечье мерцала уже не ровным светом, а рваными вспышками. Дыхание стало тяжелее, блоки — на долю секунды медленнее. Он всё ещё успевал, но теперь ему приходилось за это платить.

Я сделал финт влево, он купился, открыл правый бок, мой клинок скользнул к рёбрам — и врезался в подставленную гарду. Но инерция развернула его, я поднырнул под руку, оказался за спиной и рубанул по ногам. Коль прыгнул, уходя от подсечки, приземлился тяжело, развернулся и… именно в этот момент я увидел в его глазах то, чего там раньше не было.

Страх.

Он понял, что не достанет меня. Что как бы быстро ни гнало его зелье, я буду быстрее. Что каждый его блок отнимает силы, а у меня их ещё вагон.

Коль остановился, тяжело дыша, меч опущен, плечи ходят ходуном. Пот катился по бритому затылку и капал на песок.

— Стой, — выдавил он. — Стой, сука…

— Стою, — согласился я. — Ты вроде хотел меня убить? Или передумал?

Он заревел и бросился снова. Ярость без сил — просто шум, и я пропустил его мимо себя, как матадор пропускает быка, развернулся и ударил рукоятью в висок. Голова Коля мотнулась вбок, колени подогнулись. Подсечка уронила его на четвереньки, и кончик моего клинка упёрся ему в шею, прямо под затылком.

— Сдавайся, — сказал я.

Коль попробовал подняться. Руки тряслись, колени разъезжались, а печать на предплечье едва тлела. Зелье наконец отпустило, забрав с собой всё, что давало. Он рычал, плевался, скрёб пальцами по земле, но тело больше не слушалось. А через несколько секунд он просто ткнулся лбом в землю и затих, тяжело и хрипло дыша.

Трибуны взревели.

Я убрал клинок от его шеи и выпрямился. Пять тысяч глоток орали что-то, в чём смешались восторг, разочарование и азарт, но я уже не слушал, потому что смотрел на двоих, которые стояли на другом конце арены и которых этот бой не впечатлил ни на секунду.

Огневик отлепился от столба и сделал несколько неторопливых шагов вперёд. Воздух вокруг него начал плавиться и подрагивать, как над раскалённой сковородой. Печать горела тусклым оранжево-красным от запястья до ключицы. Каждый его шаг оставлял на песке тёмный след: песчинки под подошвами спекались от жара.

Кот поднялся, потянулся, выгнув спину, и неспешно обошёл хозяина слева, занимая фланг. Жёлтые глаза на секунду встретились с моими, и в них не было ни злости, ни азарта, только спокойная сосредоточенность фамильяра.