Узел - Олег Дмитриев

пивом, каким так любил поддавать Кирюха. Он вообще его любил. И поддавать тоже. Они, бывало, лаялись на этот счёт с Танькой. Но каждый раз ссора заканчивалась обниманиями, поцелуями и смехом. Как у нас со Светой, только без ссоры.

Резонно решив не лезть сразу на верхний полОк, сел на первый ярус. Осмотр помещения показал, что смотреть тут особо и не на что: комнатка едва ли не меньше предбанника, ни печки, ни трубы. Даже ошпариться не обо что. А, нет, вон, в углу что-то типа каменки стоит. Но, кажется, электрическое. Значит, шутила бабка, когда опасалась, что электропривод сидения её «дёрнет», пользуется дарами прогресса. А вот интересно, там, в сказках, было, вроде: «накормить, напоить, в бане попарить». И я с детства удивлялся — какой дурак на сытое брюхо париться ходит? Тогда ещё не зная, что «сказка — ложь, да в ней намёк». Интересно, а сейчас какой именно? И какой урок должен буду вынести я, очень условно говоря «добрый» молодец, из всей этой заварухи? Ну, если меня сегодня не сожрут, конечно…

Дверь в парную открылась, чуть слышно скрипнув. Я сидел, уперев локти на колени, и лишь чуть повернул голову. Увидев, как в парную проскользнули две светлых тени.

— Ну как тут? — деловито осведомилась баба Дуня, шустро взлетая сразу на второй полОк, правее меня, ближе в тому, что напоминало каменку.

— Нормально, — вежливо ответил я.

— Танюх, как на второй заход пойдём, захвати третий сбор, чтоб поддать. Зябко что-то, — и товарищ генерал-лейтенант изволила поёжиться под простынёй. И поправить шапку из серого и белого войлока, по форме напоминавшую царскую корону.

Таня только кивнула. Она сидела слева от меня, ближе к выходу. В такой же белой простыне и самом обычном банном колпаке, без изысков. С закрытыми глазами.

Мы посидели какое-то время и вышли, оставив бабку, что сварливо велела «плотнее дверь-то прикрывать, чай, не в городе у себя!». В предбанничке обнаружился складной столик с, преимущественно, напитками и какими-то нарезанными овощами.

— Давно её знаешь? — задал я Тане вопрос, который мне почему-то показался самым важным. Или тем, задать который было проще всего.

— Двадцать первый год. Она меня спасла тогда, Миш.

Таня, которую я помнил совсем другой, склонилась над столиком, вытащила откуда-то из-под него графинчик. Кивнула мне вопросительно, но реакции не дождалась. «Начислила», как Кирюха говорил, «по писярику».

— Я очень долго ждала тебя, Петля. Я не знаю, чем дело кончится, и что скажет баба Дуня. Но я всё это время верю. Верила, верила, верю… Эта вера — всё, что у меня есть. А ещё память, Миша. Но этого мало, очень мало. За добрую память!

Она выпила, поставив рюмку на столик. И не подумав о том, чтобы чем-то закусить. А в глазах её я увидел злые бессильные слёзы. И капельку надежды. Которую смог разглядеть исключительно чудом. Очередным за сегодня.

После того, как Миха Петля позвонил тогда и сказал хрипло: «Всё, Танюх. Спокойно он спит теперь. Выдыхай и ты», она вышла на улицу. Не взяв телефона. Не взяв паспорта и денег, и даже одевшись-то, кажется, чисто автоматически. Они тогда жили на Заволжском. Вернее, уже не они.

— Я прошла по «Мусоргского», мимо своей школы, мимо садика. И как-то так поняла вдруг, что обратно ничего не вернуть. Ни садик, ни школу, ни… его… Прошла сквер, набережную. И вышла на мост…

Вот теперь мне стало больно. Будто я весь целиком стал той шишкой, что налилась на голове. Будто этот дом ударил меня не в темя, а везде, всего, целиком.

— Я через перила перелезла уже. И тут смотрю — котище чёрный, здоровый. Об ноги трётся, да сильно так, что аж спиной к парапету прижимает. А потом гляжу — пенсионерка какая-то через перила лезет к нам, только юбка трещит на ней. Я ору: «Не подходите! Не трогайте меня!». А она в ответ: «Да на кой ты мне сдалась, дурища? У меня кот пропал! Коша! Коша!».

Сгусток мрака, как в том самом кино про неприкаянные души, взлетел с пола ей на колени, устроившись поудобнее, как на мне, когда я осел на оградку прабабкиной могилы. И заурчал точно так же.

— А он из-под ног моих ей как заревёт: «Мама!». И я забыла, что топиться пришла, — усмехнулась она невесело, сквозь слёзы. А я только кивнул. Потому что, когда этот кот в последний раз при мне звал маму, я и сам забыл всё на свете.

— Там народу набежало, машины останавливались, гвалт какой-то стоял. Потому мент прибежал и тоже давай визжать чего-то. Баба Дуня что-то показала ему молча — и он пропал. И люди, и машины с моста, как не было никого. Темень, я, она и Коша. Чуть не до рассвета просидели там, на воду глядя, кота гладя. А под утро сюда она меня привезла. С тех пор я тут и живу.

— Всё так, — раздался низкий голос справа, от которого я подскочил, а Таня даже не моргнула. — Только я думала ещё лет пять после, что «подвели» мне тогда Танюху. Потом только поняла, что не так это. Что Время само умеет так играть, как никаким аналитикам никогда не придумать и не спланировать.

И то, что Время было названо уважительно, почтительно, с большой буквы, я почувствовал.

— А ты тогда ловко всё обстряпал, внучок. Наши и то, кроме догадок, ничего выдернуть не смогли, — хмыкнула бабка, потянувшись к графину. — Пятеро же их было? Заказчик, посредник и три стрелкА?

Я сидел с лицом… точнее, без лица. В той самой маске Михи Петли, что так долго мне его заменяла. По которой, как Кирюха говорил, можно было считать только белый шум и помехи в эфире.

— Ладно, проехали. Ты, я гляжу, отудобел маленько? В обморок брякаться чуть что не собираешься? — ехидно уточнила товарищ Круглова.

Прислушавшись к ощущениям внутри, я только плечами пожал неопределённо. Дескать, да пёс его знает? Вроде как нормально сидим, но вы как чего ляпнете, товарищ бабуля-генерал-лейтенант, так хоть стой, хоть падай. Не готов гарантировать, что не брякнусь.

— Ну да. Тань, отвар-то третий готов ли? — баба Дуня кивнула согласно, будто давая понять, что сюрпризов можно было ожидать на каждом шагу, в том числе и от неё самой. — Давай тогда мы ещё разок